По лицу Зины скользнула быстрая тѣнь... Она встала и выпрямилась...
-- Господа! идѣмте-ка на террасу. Посмотрите: какая чудная ночь! Луна...-- и она направилась къ двери.-- Валентинъ Николаевичъ. идемте. Мнѣ надо съ вами посовѣтоваться -- гдѣ и какъ намъ ставить купальню: прямо -- противъ площадки, или немножко лѣвѣе? Идемте...
-- Къ вашимъ услугамъ,-- сказалъ я, вставая и идя вслѣдъ за нею...
ХСІ.
Всѣ вышли на террасу.
Мы съ Зиной сошли по ступенямъ и утонули въ томномъ тоннели аллеи. Серебристыя полосы луннаго свѣта неподвижно легли по дорожкѣ; но подходили мы,-- и онѣ быстро взбѣгали по нашимъ фигурамъ и отлетали безшумно куда-то назадъ... Благовонно и влажно дышала тихая теплая ночь.
Зина взяла меня подъ-руку.
-- О, милый! съ какой болью въ душѣ я сейчасъ тебя слушала! Какъ мнѣ хотѣлось обнять и приголубить тебя! И какъ ненавидѣла я Крыгина...
-- За что же, родная? Онъ дѣлаетъ свое дѣло: идетъ.-- куда влечетъ его властный призывъ жизни. Какое намъ дѣло -- искрененъ порывъ его. Нѣтъ-ли? Его дорога -- дорога многихъ. Я и Сагинъ впередъ не пойдемъ. Это еще не значитъ. что мы позади: иногда, вѣдь, и отстать -- значитъ уйти впередъ... Во всякомъ случаѣ, колоссальная ломка стараго міра (а она -- ближайшій этапъ нашего завтра) ничего еще собой не предрѣшаетъ... О, да! Можетъ быть, мы -- у порога еще настоящей жизни; и все наше прошлое, вся наша исторія -- одна прелюдія пьесы. Но, можетъ быть, и -- обратно -- пьеса эта давно уже сыграна, и мы сейчасъ слышимъ аккорды финала... Вопросы эти не только не рѣшены, но они еще даже почти и не ставились. Во всей міровой литературѣ нѣтъ болѣе смѣлой попытки -- освѣтить громадную перспективу нашего завтра, какъ геніальная книга Герцена. Это -- книга -- прожекторъ. Съ высоты своихъ обобщеній, онъ (такъ мнѣ рисуется эта фигура), съ приподнятымъ факеломъ въ правой рукѣ (лѣвой -- онъ прикрываетъ глаза), освѣщаетъ необъятную картину -- даль нашего, закутаннаго въ тѣнь тайны, будущаго... Со временемъ, ему, конечно, и у насъ поставятъ памятникъ. Герценъ -- гордость и слава русскаго человѣка. И будь я художникъ,-- я именно такъ бы его и представилъ... Обломокъ скалы -- и эта фигура, съ приподнятымъ факеломъ...
Зина потянулась ко мнѣ и, нѣжно обвивъ мою шею руками, горячо поцѣловала меня, восторженно сказавъ мнѣ: