ХСІІ.
Сегодня...
(О, мой Никто! никогда-то человѣкъ не знаетъ и не предвидитъ того, что ждетъ его завтра... Странная, право, эта Книга -- Жизнь, которую мы листаемъ, день за день, страницу за страницей... Иногда, страница эта сѣра и буднична, какъ сѣръ и скученъ осенній дождливый денекъ. Иногда,-- бываетъ и это,-- онъ потрясетъ и ожжотъ васъ огнемъ счастья, да -- такъ, что вамъ покажется, что грудь ваша тѣсна и не выдержитъ... А бываетъ и такъ, что мрачный и погребальный тонъ этихъ письменъ оледенитъ ваше сердце -- и пожалѣешь невольно, что живъ и давно ужъ не умеръ... А то, вдругъ, откроешь такую страницу, что -- руки только разставишь: откуда, дескать, сіе?.. Такъ вотъ и нынче...)
Все это случилось, какъ разъ послѣ того, какъ я вернулся утромъ отъ Зины...
Сейчасъ вотъ -- ночь. Точнѣе -- утро (разсвѣтаетъ уже...). То-есть -- прошелъ уже цѣлый день, на фонѣ котораго судьбою, случаемъ (не знаю, право, кто этимъ завѣдуетъ) написанъ странный и неожиданный эпизодъ,-- эпизодъ, которымъ, можетъ быть, и допишется эта длинная книга, которую я зову своей жизнью... И все-таки грудь моя и сейчасъ все еще дрожитъ и замираетъ отъ счастья... О, да -- и послѣдующія впечатлѣнія даже, несмотря на всю несуразность и грубость, не въ силахъ были заглушить во мнѣ эту мелодію жизни... Мнѣ стоитъ только закрыть глаза -- и опять я цѣлую эти скульптурныя, бѣломраморныя колѣна Зины; мои руки опять обвиваютъ это стройное, гибкое тѣло; я слышу нѣжный, прерывистый шопотъ и утопаю въ бархатистомъ мракѣ полузакрытыхъ, нѣжно мерцающихъ глазъ...
Да,-- а часъ спустя (я только что вернулся отъ Зины и сидѣлъ на балконѣ), мнѣ сказали, что кто-то пріѣхалъ. Я вышелъ встрѣтить -- и вздрогнулъ отъ неожиданности: то -- былъ Линицкій.
Мы поздоровались.
-- Я къ вамъ по дѣлу...-- сказалъ онъ и -- оглянулся.-- Я хотѣлъ бы быть вполнѣ увѣренными, что насъ никто не услышитъ...
-- Да?-- удивился я.-- Въ такомъ случаѣ -- пожалуете...-- и я отворилъ ему дверь кабинета.
Предчувствіе чего-то недобраго охватило меня...