Лицо Линицкаго было очень блѣдно, но совершенно спокойно.
Мы сѣли.
-- Чѣмъ могу служить?-- спросилъ я.
-- А вотъ чѣмъ...-- не торопясь и, видимо, старательно выбирая и взвѣшивая каждое слово, началъ Пиницкій.-- Я прежде всего, просилъ бы дать мнѣ высказаться и не перервать меня. Дѣло въ томъ что помѣшавъ мнѣ договорить до конца, вы будете не въ состояніи уяснить себѣ всѣ обстоятельства дѣла. "это очень важно. Не съ точки зрѣнія моихъ интересовъ (съ этимъ вѣдь конечно, считаться не стали бы), а въ интересахъ Зинаиды Аркадьевны...
-- Очень васъ слушаю.
-- Вчера...-- началъ Линицкій, и по губамъ его скользнула судорожная дрожь, которая, и потому во время послѣдующаго разговора, не переставала кривить его тонкія, нервныя губы.-- Вчера, я имѣлъ случай убѣдиться въ томъ, что отношенія ваши съ Зинаидой Аркадьевной настолько рѣзко выражены, что исключаютъ всякую возможность сомнѣнія. Я совершенно случайно видѣлъ, какъ вы ее несли на рукахъ... Я шелъ просить ее повторить арію Миньоны, и встрѣтился съ вами... Вы не видѣли меня: я свернулъ въ Сторону.... съ аллей.... Я безумно люблю эту дѣвушку -- и такъ, даромъ, безъ борьбы, я не уступлю ее вамъ...
-- Все это очень страшно, г. Линицкій. Но, простите, мнѣ, прежде всего, хотѣлось бы знать: чего вамъ, собственно, отъ меня надо?
-- Мы будемъ съ вами стрѣляться.
-- Развѣ? Вы такъ полагаете?-- невольно усмѣхнулся я.
-- Не полагаю, а убѣжденъ въ этомъ!