-- Да; но, вѣдь, эта пустыня и здѣсь: вонъ она -- кругомъ насъ... А эти лгущія дали -- развѣ онѣ не тѣ же миражи пустыни? Въ этомъ смыслѣ, мы отъ арабовъ далеко не ушли: о многомъ и намъ нашептала эта равнина... Что? и о чемъ?-- вы объ этомъ сейчасъ говорили. А у меня это, можетъ быть, даже и въ крови... Мой прадѣдъ -- военноплѣнный татаринъ. Какъ видите: и "шопотъ выжженной солнцемъ пустыни", и "недовѣрчивая, холодная усмѣшка араба",-- все это въ крови у меня. Все это -- "стародавнее, забытое сказанье", которое "стонетъ и дрожитъ" во мнѣ... Кстати: посмотрите, какъ она, эта равнина, принарядилась сейчасъ!
И правда: равнина, съ "лгущими далями", давно уже одѣлась въ яркія краски вечера. Неподвижныя гряды облаковъ по горизонтамъ облеклись въ роскошныя ризы: золотыя -- на западѣ, пурпурныя -- на югѣ и сѣверѣ, и только одинъ востокъ кутался въ фіолетовую тогу. Свѣтло еще было. Но по равнинѣ легли уже тѣни... Онѣ выползали изъ лощинъ и овражковъ, и уширялись, и словно тянулись другъ къ другу...
Вдали показался городъ.
XCV.
По очень счастливой случайности, мы застали нотаріуса, Николая Николаевича Леонова, не въ городскомъ саду, а -- дома. Его задержали кліенты, и онъ уже собирался итти...
-- Эко, право, приспичило вамъ!-- невольно вздохнулъ онъ, садясь въ свое кресло.-- Ну-съ, излагайте...
Рослый и плотный; съ курчавой шапкой волосъ на вмѣстительномъ черепѣ; съ интеллигентнымъ, красивымъ лицомъ, съ котораго лукаво посматривали большіе, каріе глаза; съ чувственнымъ ртомъ сатира, очень кстати прикрытымъ отвислыми, рѣдкими усами и такой же рѣдкой бородкой, a la-Валленштейнъ,-- Леоновъ сразу давался въ руки... Да: это былъ тароватый, неглупый малый и большой прожигатель жизни. Я-любилъ этого человѣка, и невольно завидовалъ этой милой способности -- умѣть жить, подъ аккомпанементъ беззаботнаго смѣха...
Въ то время, какъ я излагалъ ему суть дѣла, Сагинъ, не желая, вѣроятно, стѣснять меня, вышелъ изъ кабинета Леонова въ сосѣднюю комнату -- къ клеркамъ. Я излагалъ. А Леоновъ, захвативъ свою жидкую бородку въ кулакъ, внимательно, но сдержанно слушалъ,-- и на лицо его сразу легло то своеобразное, невозмутимо-спокойное выраженіе, исключающее всякую возможность быть удивленнымъ и озадаченнымъ,-- выраженіе,-- которое дается не сразу, а вырабатывается путемъ долгаго общенія съ людьми, въ той плоскости дѣловыхъ и интимныхъ интересовъ ихъ, о которыхъ они говорятъ неохотно -- стѣсняясь и прячась...
-- Такъ вотъ,-- закончилъ я:-- въ этомъ и вся нужда моя къ вамъ, господинъ нотаріусъ...
-- Такъ-съ. Умирать собираетесь?-- не утерпѣлъ и кольнулъ меня шуткой Леоновъ, давая этимъ понять, что съ дѣломъ покончено.