Дѣло, конечно, не въ томъ. Дѣло въ томъ, что я нашелъ "бѣлыя нитки" сна... Повторяю: слышалъ я все давно, очень давно, въ дѣтствѣ; но, гдѣ-то, въ архивахъ памяти, разсказъ этотъ лежалъ, покрытый паутиной и пылью времени; и вотъ -- для аллегоріи сна разсказъ этотъ понадобился...
Красиво. Ты,-- намекалъ мнѣ мой сонъ,-- ты тоже заболѣлъ неизлѣчимой болѣзнью богатаго, грѣшнаго барина: въ тебя заползъ гадъ... И ты тоже бросилъ всѣхъ "лѣкарей" и "знахарей", и пріѣхалъ сюда, и здѣсь -- обласканный чуткимъ затишьемъ и одиночествомъ -- оторвался на минутку отъ созерцанія своей неизлѣчимой болѣзни... (Ну-да: я -- уснулъ ) И случай -- добрый лакей -- поставилъ предъ тобой тарелку ягодъ...
Да, да: случай столкнулъ меня съ Сашей. Ягоды, это -- она, Саша...
...О, да ты только вылѣчи! Ты только выгони изъ меня этихъ гадовъ!-- мысленно взмолился я.-- А тамъ, послѣ... Я, право, не знаю, что будетъ послѣ и знать нехочу: я хочу быть здоровымъ и -- только... Что? полюбить тебя надо за это? Но, вѣдь, это совсѣмъ ужъ не трудно: "полюбить тебя всякій не прочь"...
XIV.
Вчера и сегодня я перечитывалъ "Фауста". Потребность эта читать "Фауста" была не случайной: не то, чтобы книга мнѣ подвернулась, какъ говорится, подъ руку, нѣтъ,-- я подвернулся, случайно зайдя въ область свѣта, бросаемаго, этой безсмертной книгой. Книги, вѣдь, свѣтятся. Иныя -- какъ звѣзды неба; иныя и ярче -- какъ фонари улицы; есть между ними и еле примѣтныя звѣзды, но свѣтъ ихъ все-таки съ неба; есть и просто сальные огарки, которые сильно чадятъ и мараютъ руки...
Книга Гете -- одна изъ самыхъ яркихъ звѣздъ неба. Она лучится, какъ Сиріусъ... И такъ какъ ихъ очень немного, этихъ яркихъ звѣздъ (на нашемъ сѣверномъ небѣ, ихъ только двѣнадцать), то немудрено, что стоитъ только взглянуть вверхъ, чтобы приковаться глазами къ одной изъ этихъ царицъ и красавицъ неба. Немудрено и самому, бродя по землѣ, случайно попасть подъ каскадъ этихъ яркихъ лучей. Я и попалъ вотъ... Они одѣли меня серебристою ризою, и -- сквозь трепетную сѣтку лучей, предо мною мелькнулъ бѣлокурый образъ голубоглазой Маргариты. Вотъ она -- радостная, дѣтски-счастливая; вотъ -- и больная, страдающая...
Я и задумался...
Какъ это умно и тонко, т.-е.-- правдиво, естественно (а въ этой близости къ факту и вся широта, и все величіе мысли: они -- мысли и фактъ -- должны совпадать),-- какъ это умно, что Гете въ подруги Фаусту выбралъ именно ее, Маргариту,-- этого красиваго, бѣлокураго звѣрка, эту незатѣйливую мѣщаночку, съ ласковымъ взглядомъ голубыхъ, кроткихъ глазъ, античнымъ тѣломъ и наивнымъ, дѣтскимъ лепетомъ ночи... Правда, потомъ -- во второй части "Фауста" -- Маргариту смѣнила Елена; да, но это вѣдь во второй уже части, которая, собственно говоря, и не "Фаустъ", а -- нашивка, заплата, ненужный балластъ этой безсмертной книги, балластъ, который затѣмъ развѣ только и нуженъ, чтобы выбросить весь этотъ ворохъ учености на голову профессора Вагнера, рѣчь котораго -- извѣстно это...
...блистаетъ пустотой,