-- ...простилъ и повѣрилъ,-- подсказалъ тихо Сагинъ.

-- Да: простилъ и повѣрилъ. И въ чемъ было прощать мнѣ? Я, сквозь слезы, смотрѣлъ на эту фигуру рыдающей и бьющейся о столъ женщины -- и мнѣ рисовалась другая фигура,-- та, которую, закрытыми глазами, я видѣлъ и вижу всегда въ мелодіи русской пѣсни и въ рыдающемъ плачѣ и стонѣ русской вьюги,-- образъ, который всегда преслѣдуетъ меня,-- образъ плачущей, покинутой и безъ вины виноватой... Я смотрѣлъ -- и мнѣ рисовалась возможность иного суда (я мысленно мѣнялъ роли), и кто тогда оказался бы болѣе правъ: я ли? она ли, этотъ ребенокъ-женщина? И потомъ: сознаніе вины и обиды,-- все это сближаетъ такъ... А я уже боялся жизни. Я и тогда уже былъ одинъ, и боялся одиночества... И разъ это такъ, мнѣ ли было отталкивать эту, въ чемъ-то тамъ передо мной виноватою и плачущую женщину, которая просила простить ее, и -- тянулась ко мнѣ...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Сильный ударъ грома прервалъ мой разсказъ...

Порывъ вѣтра закинулъ на столъ скатерть -- и опрокинулъ наши стаканы... Мы быстро вскочили съ мѣстъ, захватили съ собой вино, стаканы и стулья, и только что вошли въ комнату, какъ хлынулъ ливень... Шквалъ налетѣвшей бури налегъ вдругъ на лѣсъ...

-----

Мы затворили окна, погасили лампу, которая мѣшала намъ видѣть грозу, и примостились къ окнамъ... Гроза и налетѣвшая буря пронеслись быстро надъ лѣсомъ и свалились къ востоку. только дождь еще шелъ; но было ужъ тихо... Мы отворили окна -- и, любуясь вспышками молній не зажигали огня, и та время притихли... Дождь шелестилъ тихо въ лѣсу. Омытое дождемъ небо дышало влагой. Звѣзды мерцали. А въ груди у меня трепетала и ныла память о прошломъ... Зачѣмъ все это было? Зачѣмъ я встрѣтился съ ушей? И гдѣ она теперь эта Луша?.. Мнѣ вспомнились омытые слезами (такъ же вотъ -- какъ и это небо) глаза Луши, когда она прижималась ко мнѣ и просила простить ее,-- и сердце мое сжималось отъ боли...

-- Послушай, Абашевъ,-- подошелъ ко мнѣ Сагинъ:-- не станемъ мы больше тревожить эти далекія тѣни... Ты усталъ. Ты слишкомъ волнуешься. До завтра...

-- Нѣтъ! нѣтъ!-- запротестовалъ я.-- Прощаясь съ лѣсомъ и съ этой вотъ комнатой (завтра здѣсь мы ужъ не будемъ, да и будемъ ли когда!),-- прощаясь съ этимъ, я здѣсь бы хотѣлъ распрощаться и съ этими тѣнями... Память о Лушѣ пришла ко мнѣ сюда,-- здѣсь мы съ ней и простимся. Кстати. Не правда ли, какъ это странно, Аркадій,--идутъ-идутъ параллельно двѣ линіи, и вдругъ разогнутся, и потомъ никогда ужъ не встрѣтятся... Зачѣмъ онѣ раньше легли въ параллель? Зачѣмъ породнились на время? Неужели жъ затѣмъ, чтобы потомъ разогнуться и затеряться въ пространствѣ?.. Меня всегда это мучило. Я и вообще не люблю никакихъ проводовъ (разлуки -- тѣмъ болѣе!): въ этомъ есть что-то безысходно-грустное... И если бы люди знали и хорошо, ясно себѣ представляли весь драматизмъ своего одиночества (человѣкъ всегда одинъ,-- одинъ и въ кругу близкихъ),-- если бы они сознавали это, они бы простили другъ другу все, но не разставались бы...

...Но (виноватъ!), я отклонился въ сторону.--