...Мы быстро собрались -- и выѣхали. Луша всю дорогу ютилась и жалась ко мнѣ. Масса новыхъ впечатлѣній давили ее... Помню я: подъѣзжая ночью къ Ростову, мы, въ темнотѣ, не сразу замѣтили мощную рѣку,-- мы ее почувствовали вдругъ -- и по ея дыханю и по шуму ея шуршащихъ волнъ, которыя плескались у самаго полотна дороги... "только потомъ, когда огоньки рыбаковъ показали намъ всю ширину этой водной глади -- Луша испуганно рванулась ко мнѣ...
-- А море еще будетъ шире...-- сказалъ я.
-- Страшно...-- шепнула Луша.
...Въ Новороссійскѣ мы цѣлыія сутки ждали парохода, и изъ оконъ нашего номера любовались на море. Сдавленное бухтой оно, полосой уходило въ даль... Оно замыкалось горизонтомъ и таило, скрывало себя, и только ночью -- огоньки уходящаго парохода показывали всю Оконечную глубь его... Справа, дрожа огоньками, ажурнымъ вѣнкомъ, лежалъ городъ. Слѣва -- высились горы и слабо дымились... Широко-открытыми глазами Луша смотрѣла и на эту гладь моря и на эти взброшенные къ небу -- хребты горъ, и, взволнованно, жалась ко мнѣ...
...Темною, бархатистою ночью (какія бываютъ только на югѣ), мы снялись изъ Новороссійска. Миновавъ широкія ворота дамбы пароходъ вышелъ въ открытое море и взявъ влѣво, потянулъ вдоль кавказскаго берега... Море слегка волновалось и таинственно куталось въ пологъ ночи. Слѣва тянулись громады заостренныхъ вершинъ, къ подножью которыхъ катились темныя волны... А когда Луша узнала, что подъ ногами у насъ -- почти двухверстная глубина она только вздохнула...
...Сиротливое чувство безсилія и затерянности мало-по-малу, овладѣвало и мной... Этотъ глухой плескъ мощныхъ волна эти громады горъ, эта пучина внизу,-- все это гнело и давило... Недалеко отъ насъ (въ темнотѣ мы не сразу примѣтили), на маленькомъ коврикѣ, неподвижно лежала распростертая ницъ фигура мусульманина: онъ молился... А вверху -- величаво мерцали узоры далекихъ созвѣздій... И къ одному изъ нихъ -- Скорпіону, съ его ярко-красной звѣздой (Антересъ),-- упруго дрожа, тянулъ пароходъ... Тихо было на палубѣ. А человѣкъ все еще лежалъ и молился...,
...Свѣжо было. Мы съ Лушей закутались въ плэдъ и, сиротливо прижавшись другъ къ другу, сливались въ одну фигуру и созерцали эту картину неба, горъ, моря и лежащаго ницъ человѣка... Онъ долго молился. Иногда онъ (безшумно, какъ тѣнь) поднимался и, стоя на колѣняхъ, прижималъ руки къ груди и лицу, тянулся къ небу, и снова падалъ ницъ, и -- застывалъ въ этой позѣ... Это была выразительная пантомима покорности, безсилія и ничтожества... Человѣкъ мимировалъ,-- а холодныя волны угрюмо плескались о бортъ парохода, и равнодушно мерцали далекія звѣзды... Меня угнетала эта картина, и я свободно вздохнулъ, когда человѣкъ окончилъ молитву -- всталъ и безшумно ушелъ...
...Луша устала и стала дремать. Я проводилъ ее до каюты и вернулся на палубу. Свѣтало. Ночь поблѣднѣла вдругъ -- и виднѣй стали громады горъ, и глубже -- открытая ширь моря... И странно: оно казалось мнѣ тѣснымъ! Оно вставало бугромъ и близко-близко замыкалось горизонтомъ... И только рельефъ берега, уходя въ даль, раздвигалъ и углублялъ перспективу его, и давалъ впечатлѣніе безконечной шири... Съ юго-запада, отъ турецкихъ побережій, катились гривастыя "волны ледяныя понтійскихъ водъ, въ теченьи неудержныхъ"... Мрачная картина! Я осмотрѣлся кругомъ -- и только тутъ замѣтилъ на носу парохода одиноко стоящую фигуру боцмана,-- онъ не лежалъ ницъ, а гордо стоялъ во весь ростъ, грудью къ морю... И развѣ только онъ! Далеко въ морѣ я разсмотрѣлъ _ вдругъ сѣрую тряпку паруса крохотной лодки, которая то скатываюсь, внизъ -- и становилась невидной а тамъ и опять -- дерзко взмывала вверхъ... Какая дерзость! Я усмѣхнулся и выпрямился... Я оттолкнулъ отъ себя образъ лежащаго ницъ человѣка...
...О, да! я -- молодъ, здоровъ; впереди -- цѣлая жизнь; и тутъ же близко, въ тѣсной, уютной каютѣ, дышала любящая и вѣрная мнѣ грудь женщины... Чего мнѣ! Я закурилъ папиросу -- и пошелъ поболтать съ боцманомъ...
. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .