Я оборвалъ свой разсказъ и засмѣялся...
-- Да! Вотъ она, эта ироніи фактовъ Армадѣ изъ которыхъ суммируется вся наша жизнь... Мы, если и шагаемъ впередъ то -- опираясь на жалкій костыль нашихъ иллюзій. И онѣ ломаются, гнутся... Мы падаемъ. А тамъ и опять -- тянемся къ новымъ иллюзіямъ...
-- Да,-- отозвался Сагинъ.-- Но все же идемъ. Жизнь, это -- "громокипящій кyбокъ", который, рано -- поздно, но выльютъ въ помойную яму... О чемъ и торговаться! А съ другой стороны -- какъ-никакъ, а все же -- лучше стоять "во весь ростъ на носу корабля", какъ твой боцманъ; а не лежать ницъ, какъ твой мусульманинъ. Мнѣ эти фигуры очень понравились. Но вернемся въ каюту -- гдѣ "дышала любящая и вѣрная грудь женщины"...
-- О, нѣтъ! наоборотъ -- уйдемъ оттуда... Я бы рисковалъ затянуть свой разсказъ до безконечности, если бы сталъ, шагъ-за-шагомъ, вплетать "любящую и вѣрную грудь женщины" во всѣ свои переживанія, хотя бы даже одной только кавказской поѣздки...
...Исколесивъ-Кавказъ, мы,-- какъ и предполагали,-- въ концѣ августа, черезъ Каспій и Волгу, направились въ Питеръ. А въ концѣ зимы, я административнымъ порядкомъ былъ высланъ въ Вятку. Здѣсь-то все и случилось. И -- повторяю -- при моей болѣзненной нервности (да, да,-- могло случиться и такъ!), я могъ перемахнуть и черезъ Уралъ...
...Но, виновата -- мнѣ надо сказать нѣсколько словъ непосредственно о Лушѣ, которая за это время во многомъ измѣнилась, и не скажу, чтобы къ лучшему. Правда: она стала немножко культурнѣй (новыя мѣста, и цѣлый рядъ впечатлѣній -- театры, опера, книги, общеніе со мной,-- все это сказалось, конечно); но -- на ряду съ этимъ -- у нея появилась и ничѣмъ еще пока неоправдываемая самоувѣренность, и упорная наклонность -- отстоять, во что бы то ни стало, свой уголъ зрѣнія. Иногда это производило комическое впечатлѣніе, а иногда -- и просто раздражало... У Островскаго, кажется, Дмитрій Самозванецъ говоритъ, что Ксенія "въ слезахъ становится красивѣй"... На что Басмановъ отвѣчаетъ ему:-- "Такъ пусть она и плачетъ"...-- И, право,-- какъ много бы выиграли нѣкоторыя женщины, еслибъ онѣ знали всю красоту и обаятельность своихъ стекъ и всѣ отрицательныя качества своихъ разсужденій... Активность хороша, когда она на чемъ-нибудь базирована, помимо претензіи "смѣть свое сужденіе имѣть"... И Луша -- она была хороша и обаятельна, когда она бывала весела, ласкова и мирно настроена; въ слезахъ же она бывала великолѣпна! Но зато -- когда она злобилась, спорила и упорно стояла на своемъ, всѣ эти чары терялись: лобъ ея моpщился, и она становилась вульгарна... Въ общемъ она была очень воспримчива и таровата даже; но въ душѣ у нея не было музыки... она не реагировала на красоту впечатлѣній извнѣ, не чувствовала прелести природы, и не было у нея тѣхъ красивыхъ и трогательныхъ переживаній, которыми такъ изукрашено и такъ свѣтится наше вчера... у нея не было воспоминаній. А это -- дурной признакъ. Изо всего, что она смогла разсказать мнѣ о своемъ прошломъ, я знаю и помню только одно. Какъ-то весной, ночью, въ открытое настежь окно, къ намъ вливалaсь соловьиная пѣсня... Луша грустно вздохнула и тихо сказала, что ей и всегда, когда поетъ соловей, становится грустно. И разсказала мнѣ, какъ, давно-давно, когда она была маленькая,-- весной умиралъ ея крохотный бpатецъ, за которымъ ходила она. Она молилась о немъ. Но ребенокъ умеръ. Окна были открыты. Пѣлъ соловей. И она рыдала надъ мертвымъ ребенкомъ-братцемъ; и слезы эти, и грусть эта сплелись съ соловьиною пѣсней,-- и она ужъ не можетъ расплесть ихъ... И это -- все, что я слышалъ отъ Луши...
...Но, какъ бы тамъ ни было, а мнѣ было съ Лушей тепло и уютно. Много было и теплыхъ, хорошихъ минутъ. Она безспорно любила меня, и была мнѣ хорошею нянькой. И на груди у нея я не разъ отдыхалъ отъ грызущей тоски; и не разъ, и не два она поцѣлуями врачевала мои душевныя раны... И спасибо ей за это тепло, за эти заботы и ласки... Мы вотъ -- судимъ ее; а гдѣ она теперь, эта бѣдная и безъ вины виноватая дѣвушка?..
Я пересталъ говорить -- и... закурилъ папироску.
...Да: мы судимъ ее... А если бы спросить сейчасъ этого маленькаго братца, надъ которымъ когда-то рыдала и убивалась маленькая, худенькая дѣвочка, Луша,-- о! онъ вцѣпился бы въ платье ея, и сталъ бы ее защищать, и мы бы умолкли... Мы вспомнили бъ то, что нѣкогда вырвалось изъ-подъ страдающихъ сѣдинъ геніально-безумнаго старца: "Нѣтъ виноватыхъ!.."
Я оборвалъ свой разсказъ -- и и? клонился къ окну...