-- Я -- дурной человѣкъ. Вы обо мнѣ не судите по тѣмъ впечатлѣніямъ, какимъ я кажусь: я -- притаился...
...И это не было фразой. Я былъ ему нуженъ (то-есть -- полезенъ), и онъ. носилъ маску. Но что таилось за ней,-- на этотъ счетъ я не могъ быть вполнѣ заинтригованнымъ. Секретъ домино я зналъ: за нимъ притаилось хочу!..
...Игралъ онъ недурно. Но что за переживанія бродили подъ черепомъ этого субъекта, какія перспективы созерцалъ онъ, играя съ блѣднымъ лицомъ сонаты Бетховена,-- объ этомъ зналъ (да и зналъ ли) развѣ только Дорошинъ. Это была тайна... Шопенъ, Листъ... все это не то! У тѣхъ, всегда, болѣе-менѣе, опредѣленная и болѣе пластическая тема (я беру въ общемъ). Тамъ есть красная нить. Тамъ есть, за что ухватиться... Но... Бетховенъ! Вѣдь здѣсь человѣкъ -- лицомъ къ лицу съ самимъ собой... Здѣсь будится личность,-- здѣсь она встаетъ во весь свой ростъ, и то -- гордо поднимаетъ вверхъ голову, то -- рыдаетъ и стонетъ, и рвется въ тенетахъ своихъ личныхъ, интимныхъ, никому невѣдомыхъ и клокочущихъ, какъ лава, переживаній,-- тѣхъ переживаній, которыя никому еще не удалось втиснуть въ тѣсныя формулы нашего слова... А между тѣмъ:они-то, переживанія эти, и есть подлинные и основные фонды нашей личности... О, да! въ этомъ смыслѣ, Бетховенъ -- единственъ! Онъ, какъ и Шекспиръ, никогда не умретъ. Но кругозоръ Шекспира во внѣ: онъ живописуетъ намъ міръ, и въ цѣломъ рядѣ геніальныхъ синтезовъ исчерпываетъ, такъ сказать, фонды личности. Бетховенъ -- обратно даетъ намъ одну только личность -- себя. И личность эта -- пучина... Мы заглядываемъ въ эту бездну... и (какъ очень удачно обмолвился псалмопѣвецъ библіи) -- "бездна бездну призываетъ голосомъ водопадовъ своихъ"... То-есть передъ слушателемъ Бетховена разверзается другая бездна, другая пучина -- внутренній міръ его собесѣдника... Есть эта другая бездна -- есть и слушатель у Бетховена. Нѣтъ этой другой бездны -- и передъ нами скучающее лицо обывателя... Оттого-то не всѣ и понимаютъ Бетховена. И оттого-то никто и никогда не бываетъ доволенъ никакимъ (даже и самымъ геніальнымъ!) исполненіемъ Бетховена. Бетховенъ, это -- взвившееся на дыбы "Я" его слушателя...
...Такъ вотъ: представь ты себѣ человѣка -- эстета, съ душой Гориллы,-- представь ты себѣ его окрыленнымъ мощью творческихъ силъ этого титана-композитора, который разбудилъ вдругъ эту другую пучину дремлющихъ силъ... Картина!
...У Дорошина умеръ братъ въ сосѣднемъ городѣ. Его вызывали телеграммой. Онъ не любилъ брата, но поѣхалъ. Вернувшись оттуда (послѣ ужъ похоронъ), онъ передавалъ намъ свои впечатлѣнія смерти близкаго человѣка... Картина эта, видимо, давила его. Его мучали кошмары... Онъ боялся остаться одинъ; боялся играть (за шумомъ рояля къ нему неслышно крался трупъ брата);-омъ не могъ спать -- ему снились ужасные сны: трупъ приходилъ, и -- они грызлись...
...О, да! наблюдая его у рояля, за сонатой Бетховена, мнѣ часто казалось, глядя на это блѣднѣе лицо, что еслибъ голова его измѣнилась, соотвѣтственно его переживаніямъ,-- я увидѣлъ бы голову Медузы, съ змѣями вмѣсто волосъ... Но -- закрывалась крышка рояля, таяли звуки, воющіе демоны струнъ уползали куда-то,-- уползала куда-то вглубь и душа піаниста... и изъ-за рояля вставалъ просто -- Дорошинъ...
-- Колоритная фигура!-- отозвался Сагинъ. И охота же тебѣ было возиться съ этимъ субъектомъ!
-- Да. Но -- говорю тебѣ: я уже успѣлъ и привыкнуть къ нему, и привязаться даже. И потомъ: мнѣ все хотѣлось расширить внутренній міръ этого неуравновѣшеннаго человѣка, и, такъ сказать, дисциплинировать его личность...
-- То-есть -- иными словами -- научить его болѣе искусно накладывать себѣ гримъ и болѣе незамѣтно умѣть въ нужную минуту вползать въ себя и -- "притаиваться"... Ужъ, не это ли?
-- Возможно.