-- Ну, что -- не ругаешь?-- спросилъ онъ, пожимая мнѣ руку.-- Во всякомъ случаѣ, это -- все, что можно было успѣть сдѣлать, да еще въ этой трущобѣ...
-- Помилуй, Аркадій! Я и не предполагалъ даже, что въ такое короткое время можно было успѣть такъ красиво и уютно обставить этотъ мѣщанскій уголокъ...
-- Тс... Услышитъ Зинаида Аркадьевна -- она, братъ, задастъ намъ!
Я уже имѣлъ неосторожность такъ выразиться, и, Боже ты мой, чего только ни наговорили мнѣ! Одна фраза запала мнѣ въ душу. Внимайте, сударь, и вы: "мѣщанство, это -- желать большаго"... Каково? Это ужъ поистинѣ -- не въ бровь, а въ глазъ! Вообще, мнѣ сильно здѣсь поурѣзали руки. Многое мнѣ и просто не разрѣшили сдѣлать. Ванна, напримѣръ... Здѣсь ничего порядочнаго не было,-- я хотѣлъ выписать. И -- нѣтъ, мнѣ было приказано удовлетвориться цинкомъ...
Вошла Зина.
-- Вы, что это,-- жаловаться изволите?-- усмѣхнулась она.
-- Да, Зинаида Аркадьевна, по свойственной человѣку слабости,-- ропщу и жалуюсь...
-- О, ты... вы не можете себѣ представить, Абашевъ... (ошиблась -- и вспыхнула Зина),-- какъ этотъ неугомонный художникъ -- достойный вашъ другъ -- транжиритъ деньги! Я здѣсь только и знала, что ссорилась съ нимъ! И онъ еще ропщетъ и жалуется!
-- Но, Зинаида Аркадьевна! какъ же мнѣ не роптать и не жаловаться!
Вотъ, хоть бы -- сейчасъ... Судите сами. Называете меня его другомъ -- и въ то же время, забывая, что дружба, прежде всего, и есть полное довѣріе, отказываете мнѣ въ этомъ довѣріи, величая при мнѣ моего друга "на вы", и конфузитесь даже, заговоривъ по нечаянности откровенно... Могу ли я безропотно выносить такое холодное отпихиваніе моей личности? Меня не пускаютъ дальше порога гостиной... И вы хотите, чтобы я не ропталъ и не жаловался!...