-- Какъ это грустно!-- сказала Зина, вздыхая.-- Постой-ка... Какъ это?-- и она подошла къ роялю, и -- поискавъ на клавишахъ мелодію этого романса -- тихо запѣла...
Она пѣла въ полголоса (для себя), забывая о слушателѣ, останавливаясь, мѣняя аккорды и повторяя по нѣскольку разъ одну и ту же фразу. Я не мѣшалъ ей,-- я слушалъ, смотрѣлъ, а потомъ -- только слушалъ... и -- вмѣстѣ съ нею -- вошелъ въ эти звуки...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Набѣгающія волны красивыхъ (и грустныхъ, и радостныхъ) переживаній катились мимо меня, зажигая въ душѣ у меня вспышки неуловимыхъ порывовъ... Порой я былъ близокъ къ тому, чтобы вспомнить о чемъ-то -- и напряженно и жадно тянулся къ чему-то далекому, бывшему, и это "что-то" было такъ близко... Но -- волна проходила -- и я, съ гребня ея,жадно вперялся впередъ, готовый что-то понять и увидѣть... и (некогда было!) -- волна увлекала опять... И я уже что-то молилъ у кого-то -- я былъ готовъ что-то сдѣлать (большое и важное), и я обладалъ даже нужной мощью для этого... Но все это вдругъ выливалось въ потребность кому-то и что-то сказать,-- " сказать, съ недоступною раньше мнѣ ясностью,-- и ужъ рвалось изъ груди это нужное слово... Но волна проходила опять -- и уносила и эту потребность, и эту хрустальную ясность забытаго слова...
-- О чемъ ты задумался, милый?-- шепнула мнѣ Зина, наклоняясь ко мнѣ, обнимая меня и цѣлуя...
Я слышалъ,-- какъ она встала, какъ приближалась ко мнѣ... и -- не мѣнялъ положенія: мнѣ жаль было нарушить, порвать это нѣжное кружево пестрыхъ миражей...
-- О чемъ я задумался?-- Ни о чемъ, моя прелесть! Я только слушалъ тебя, моя сирена!-- потянулся я къ ней...-- Знаешь, милая, я все еще никакъ не могу привыкнуть къ тому, что ты (вся ты!), со всею роскошью твоихъ переживаній; порывистая, любящая; со всѣми чарами твоего голоса; со всею граціей твоихъ движеній и этими чарами внѣшности -- что все это -- мое!.. Ты вотъ, здѣсь, со мной; я обнимаю, цѣлую тебя и -- не вѣрю!... Какая ты гибкая! Красавица ты! Какіе глаза! Какія руки!...
-- Ну, такъ цѣлуй же ихъ -- эти глаза, эти руки...-- ласково смѣялась Зина, шаловливо подставляя мнѣ для поцѣлуевъ глаза и нѣжныя ручки:-- вотъ... вотъ... Ну, довольно теперь -- отдохни. Я боюсь, что ты нацѣлуешься сразу и не станешь потомъ цѣловать меня... А я люблю, Когда ты цѣлуешь... Давно (въ Петербургѣ еще), когда ты ушелъ отъ меня, помнишь? Ты тогда, прощаясь со мной, цѣловалъ мои ноги... О, какой ты жестокій! Цѣловалъ -- и ушелъ! Ты ушелъ, а я (знаешь, что?),-- я сняла эти ботинки и плакала надъ ними и цѣловала ихъ... И я ихъ потомъ никогда не носила: я берегла и берегу ихъ, какъ святость! Они и теперь у меня цѣлы. Аты -- ушелъ! Какъ могъ ты уйти! И вотъ -- все это прошло... Ты со мной! И посмотри: какъ хорошо здѣсь у насъ... Вѣдь, это тамъ, за окномъ гдѣ то --
Жалобно стонетъ вѣтеръ осенній,
Листья кружатся поблекшіе...