(Это было когда-то въ Фулѣ),-- она пѣла "Лучинушку". Она пѣла о томъ, какъ "всю ноченьку долгую дружка прождала"... Я слушалъ ее -- и мнѣ было мучительно жаль ее,-- жаль ея молодости, ея одинокости,-- жаль этой молодой потребности залюбить и заласкать своего далекаго милаго... И куда этотъ шалопай запропастился!..
-- Но, онъ, можетъ быть, провожалъ пріятеля -- и... "ты понимаешь?" -- лукаво усмѣхнулась Зина.
-- Но, Зиночка, лежачаго не бьютъ! Возможно, что и такъ. Но я, все-таки, съ большимъ бы удовольствіемъ вздулъ этого негодяя! Нельзя такъ обижать свою милую. И какъ она, Зиночка, пѣла! Потомъ (ей помѣшалъ кто-то) -- она вздрогнула, оглянулась назадъ, и я вдругъ увидѣлъ лицо ея... Она плакала. И какая она красавица! Я вотъ -- лежалъ и вспоминалъ все: гдѣ и когда я ее видѣлъ? Не знаю...
-- Но, можетъ быть, это -- та, что "ушла съ крыльца"?-- тихо спросила Зина.
-- О, нѣтъ! Я слишкомъ хорошо знаю это лицо, чтобы стать искать его въ памяти. Нѣтъ! Это -- простая русская дѣвушка. Это -- жемчужина русской крестьянской избы: русоволосая дѣвушка, озаренная мерцающимъ свѣтомъ лучины. У нея русая коса и темныя, "собольи" брови.; Большіе, сѣрые глаза ея дрожатъ и сверкаютъ слезами... Постой! постой! Я -- вспомнилъ... Я, Зина, знаю -- кто эта дѣвушка. Это -- нимфа русской вьюги... О, не та, о которой намъ такъ великолѣпно солгалъ Щербина! Ты помнишь? Это -- одна изъ лучшихъ вещей его...
НИМФА ВЬЮГИ.
Поздней ночью буря встала,
Поднялась, ревя, мятель,
И повсюду наметала
Многоснѣжную постель...