Какъ язвы бойся вдохновенья...
Это очень хорошо сказано; а въ устахъ большого художника (какимъ и былъ Лермонтовъ), это звучитъ и особенно выразительно: это -- стонъ измученнаго вѣчной жаждой и голодомъ Тантала... А ему ли не знать -- какъ это мучительно! Онъ -- "повѣрилъ" и -- потянулся къ напитку боговъ; а надо было (держа даже въ рукахъ этотъ кубокъ) "разлить отравленный напитокъ"... А если ужъ пить, такъ развѣ -- вотъ это...-- горько усмѣхнулся Сагинъ -- и потянулся къ бутылкѣ...
СХІХ.
Было уже поздно -- часовъ около четырехъ ночи. На дворѣ гнѣвалась осень... Шелъ снѣгъ, и по темнымъ стекламъ оконъ, тая, сползали снѣжинки... Холодно было. Въ столовой топился каминъ, и синеватые огоньки пламени суетливо пприбѣгали по раскаленнымъ углямъ перегорѣвшихъ и рухнувшихъ дровъ... Вуалетка золы легкой дымкой ложились на угли, тѣсня огоньки къ одному краю камина... И хороводъ огоньковъ становился тѣснѣй и тѣснѣй,-- обезсиленные, они бросались въ объятья другъ друга -- и погнались подъ саваномъ пепла...
Сагинъ задумчиво ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, присаживался иногда къ столу, не переставалъ пить, и все говорилъ... Его то увлекало назадъ -- въ прошлое, въ дѣтство,-- и онъ, грустно улыбаясь, тревожилъ эти давнія тѣни; то, придираясь къ той или иной подробности, онъ заговаривалъ на современныя темы -- и задушевный тонъ его рѣчи смѣнялъ саркастическій, злобный, подчасъ и глумливый...
-- Въ общемъ мы съ тобою (да и не одни мы,-- насъ много),-- отсталые и выбитые изъ сѣдла люди...-- резюмировалъ Сагинъ одну изъ своихъ Филиппикъ.-- Намъ съ тобой нечего дѣлать, намъ некуда итти, намъ не съ чѣмъ даже бороться... Мы -- созерцатели. И только. Мы сидимъ въ элегическихъ позахъ на развалинахъ новаго Рима, и съ грустью смотримъ на то, какъ, шагъ-за-шагомъ, скудѣетъ, пошлѣетъ и вырождается жизнь. Послѣднее слово мудрости нашего міра, это -- прогнозъ Герцена. Дальше мы не пошли. Исторія рѣдко когда повторяется: у нея для этого слишкомъ много формъ и ресурсовъ. На Римъ, когда-то, нахлынула волна вандаловъ, въ звѣриныхъ шкурахъ,-- вонючая, дикая рвань,-- и растоптала цивилизацію мірового Города. Тогдашній философъ-патрицій съ ужасомъ смотрѣлъ на это нашествіе,-- на то, какъ разбивались дивныя статуи, разрывались рѣдкіе фоліанты, уничтожались картины, сокрушались зданія... А потомъ -- та же дикая орда, встегнувшись въ хомутъ исторіи, протискалась сквозь угаръ и чадъ Среднихъ Вѣковъ, создала затѣмъ и чудный вѣкъ Великой Революціи, и -- истощивъ себя на этомъ подвигѣ -- пошла на убыль... Вотъ уголъ зрѣнія Герцена. И онъ правъ. А теперь -- ту же роль у насъ сыграетъ, можетъ быть, и желтолицая раса. Въ самомъ дѣлѣ: что за ресурсы таятся въ душѣ этой косоглазой фигуры Востока, которая 5000 лѣтъ (!) лежала, консервированная, какъ коробка сардинъ -- разгадать, конечно, не намъ. Это -- загадка далекаго "завтра". Надо думать, что этотъ новый Донъ-Кихотъ, съ косыми глазами и вонючей косой на затылкѣ, сокрушитъ не одни только наши "вѣтряныя мельницы",-- за 5000 лѣтъ онъ порядкомъ отдохнулъ и выспался, нервы у него окрѣпли, и онъ безусловно долженъ шагнуть впередъ,-- онъ въ нашу классическую бочку Данаидъ вдѣлаетъ дно, и чѣмъ-нибудь, но наполнитъ ее... Да,-- онъ транспонируетъ наши мелодіи, и изъ нашихъ квадратуръ круга (а таковы всѣ наши проблемы) создастъ реальныя и исполнимыя задачи, которыя онъ, какъ-ни-какъ, но рѣшитъ... Мы же стали на мертвую точку, и всѣ наши Порывы впередъ -- безсильная судорга... Словомъ, на руль жизни ляжетъ иная рука. А тамъ -- черезъ новыя 5000 лѣтъ -- косоглазаго Донъ-Кихота смѣнитъ черномазый Донъ-Кихотъ, негръ, и тоже -- скажетъ свое слово... Какъ знать! Время -- крылатое колесо, и оно никогда не стоитъ. Стрѣлочникъ исторіи -- Случай, Фатумъ, Шутъ-Богъ (зови, какъ хочешь!) -- переводитъ его съ рельса на рельсъ, пока оно (для нашей планеты) совсѣмъ не сойдетъ съ рельсъ и не скользнетъ за историческую жизнь нашей планеты, которая, можетъ быть, тоже уснетъ на билліоны лѣтъ, чтобы вспыхнуть опять новымъ Солнцемъ, и -- окружить себя хороводомъ новыхъ планетъ...
-----
Свѣтало. У крыльца стояла запряженная коляска. Шелъ снѣгъ. Озлобленный вѣтеръ трепалъ полыя деревья сада...
-- А теперь -- прощай, дорогой мой!-- говорилъ Саганъ, съ бокаломъ въ рукахъ.-- На-лѣто, живы будемъ, увидимся... А теперь, на прощанье (прости!), двѣ-три цитаты изъ Герцена... (Онъ взялъ съ каминной полки книгу).-- Вотъ...
..."Ветхій міръ, католико-феодальный, далъ всѣ видоизмѣненія, къ которымъ онъ былъ способенъ, развился во всѣ стороны, до высшей степени изящнаго и отвратительнаго, до обличенія всей истины, въ немъ заключенной, и всей лжи; наконецъ, онъ истощился. Онъ можетъ долго еще стоять, но обновляться не можетъ; общественная мысль, развивающаяся теперь, такова, что каждый шагъ къ осуществленію ея будетъ выходъ изъ него. Выходъ!-- тутъ-то и остановка! Куда? Что тамъ, за его стѣнами?-- Страхъ беретъ: пустота, ширина, воля...