Я зашатался, и -- грохнулся на полъ...
Я очнулся въ постели. Я былъ боленъ. И потомъ -- я никогда уже не видалъ своего безкрылаго Ангела,-- онъ, божественно преобразившись предо мной, вознесся на небо...
Сагинъ задумался.
-- И, знаешь, я и теперь (часто):--
Брожу ли я вдоль улицъ шумныхъ,
Вхожу ль во многолюдный храмъ,--
все всматриваюсь и пытливо заглядываю въ лица высокихъ и Стройныхъ женщинъ,-- и мнѣ все кажется, что, вотъ-вотъ, не нынче-завтра, а я ее встрѣчу... И -- нѣтъ! Ты,-- усмѣхнулся Сагинъ:-- былъ счастливѣй меня: мой небожитель не захотѣлъ ужъ опять воплотиться -- и навсегда меня бросилъ... И (чудакъ я!) я нѣсколько разъ пытался вызвать этотъ образъ и -- нарисовать его красками... Во мнѣ иногда поднималась гордая фраза: "и я смогу! Поможетъ мнѣ искусство"...-- Но кисть моя всегда бывала безсильной -- и ничего, кромѣ блѣдныхъ намековъ, у меня на полотно не ложилось...
-- Я былъ дерзновеннѣй тебя, Аркадій,-- невольно усмѣхнулся я своей недавней наивности:-- я пытался сфотографировать эту лучезарную лѣнь прошлаго...
-- Да? и -- потерпѣлъ фіаско... И, знаешь, хроническое фіаско, это -- удѣлъ всякаго истиннаго художника,-- грустно сказалъ Сагинъ.-- Загляни-ка въ душу прославленныхъ и увѣнчанныхъ лаврами мастеровъ рѣзца, кисти, слова... Они, конечно, никому объ этомъ не скажутъ, но они это знаютъ и -- какъ никто другой -- чувствуютъ, что ихъ композиціи во многомъ просто -- лубокъ; и что только моменты и отдѣльныя мазки у нихъ иногда достигаютъ иллюзіи полной правды... Боги завистливы,-- и всякаго изъ насъ, кто похитилъ у нихъ амврозію и нектаръ, они, какъ Тантала (а это -- прототипъ всякаго художника), осуждаютъ на вѣчный голодъ и жажду...
Не вѣрь, не вѣрь себѣ, мечтатель молодой,