...Такъ мы и разстались!-- вздохнулъ грустно Сагинъ.-- Вообще, мнѣ не везетъ по части женщинъ...
-- Аркадій! помнишь ты первое свое увлеченіе?
-- Еще бы! Я былъ влюбленъ въ свою гувернантку. Мнѣ было тогда (какъ бы тебѣ не солгать...), да,-- лѣтъ восемь...
-- Разскажи же, пожалуйста!
-- Изволь. Итакъ мнѣ было лѣтъ восемь. Я жили съ матерью. Отецъ мой умеръ рано, и я не помню его. Мы жили въ громадной усадьбѣ, въ большомъ барскомъ домѣ, (имѣніе это давно уже продано), съ массой прислуги и цѣлой толпой дольнихъ родственниковъ и приживалокъ, которыя являли собой штатъ моей матери... И вотъ, разъ вечеромъ (я лежалъ ужъ въ своей кроваткѣ), всѣ засуетились вдругъ двери комнатъ захлопали, и всѣ бросились почему-то къ подъѣзду... Кто-то пріѣхалъ. И я не сразу узналъ отъ своей няни, что это -- пріѣхала къ намъ "губернанка изъ Питера"... Я зналъ и раньше, что она должна была къ намъ пріѣхать, но успѣлъ ужъ забыть... Я заволновался. Появленіе этого новаго лица, этотъ таинственный ночной пріѣздъ, эта сутолка въ домѣ,-- все это, я зналъ, непосредственно относилось ко мнѣ, молчаливо сейчасъ притаившемуся подъ своимъ одѣяломъ, въ уютной и мягкой кроваткѣ... Я зналъ: что-то должно измѣниться въ моей дѣтской жизни. Но -- что и какъ,-- этого я не умѣлъ себѣ ясно представить. Я буду учиться. И не такъ, какъ раньше, не такъ, какъ меня учила моя тетя, а -- "понастоящему"... Но какъ -- я не вѣдалъ. Мнѣ было и радостно и грустно. Для меня наступала эпоха: въ порядокъ и формы моей жизни, въ которой все было "не-въ-самомъ-дѣлешное", игрушечное, маленькое, дѣтское, вызывающее къ себѣ снисходительное отношеніе всѣхъ окружающихъ, привходило сейчасъ что-то новое и настоящее... И я и гордился этимъ, и въ то же время мнѣ было и грустно... Я чувствовалъ, что что-то уходило отъ меня, и что я долженъ былъ съ чѣмъ-то проститься... Я не скоро уснулъ въ эту роковую для меня ночь. Грядущее "завтра." въ первый разъ для меня куталось въ тайну... И первое, что толкнуло меня въ грудь, когда я проснулся утромъ, была мысль о гувернанткѣ... Я быстро одѣлся, умылся и вышелъ на балконъ. Все было по-старому. Мать не выходила еще, и у самовара была одна Аѳанасьевна (наша экономка). Правда, она была болѣе опрятно и чисто одѣта, по-праздничному,-- и мнѣ эта подробность шепнула о томъ, что не все ужъ по-старому... Я зналъ (вчера еще слышалъ отъ няни), что таинственная гостья помѣстилась въ "кабинетѣ", который, послѣ отца, оставался пустымъ и не занятымъ. Окна его выходили въ садъ, и я не спускалъ глазъ съ этихъ оконъ, за которыми сейчасъ таилось нѣчто невѣдомое...-- "А что, если заглянуть въ окно?" -- мелькнуло во мнѣ. Но, мало-по-малу, искушающая эта мысль покорила меня. Я оглянулся кругомъ -- и осторожно полѣзъ на откосъ фундамента... Вотъ -- и окно...-- "Заглянуть, или нѣтъ?" -- рѣшалъ я свое "быть, или не быть?", вися подъ окномъ въ неудобной, рискованной поэзіи. Я потянулся... выше и выше... и -- вскрикнулъ отъ удивленія! Я увидѣлъ (я встрѣтился съ ней глазами) молоденькую, милую двушку которая мнѣ показалась красивѣй всего, что я только видѣлъ доселѣ... Она сидѣла у зеркала и причесывала пышные, темные волосы. У ней было блѣдное, милое личико, съ темной родинкой на лѣвой щекѣ. Шея, плечи и грудь ея были открыты,-- и я въ первый разъ созерцалъ эту молочно-бѣлую, чудную женскую грудь... Но это было только мгновенье она вздрогнула -- и закрылась руками (какія это были руки!); а я -- стремглавъ полетѣлъ внизъ съ фундамента, тернувшись о что-то больно рукой... Я оглянулся вверхъ -- на окно... Бѣлая штора скользнула внизъ,-- и я тутъ только понялъ всю грубость и всю непозволительность моего поступка...-- "Какъ я увижусь съ ней теперь? Какъ посмотрю ей въ глаза? Я видѣлъ ее пoлypаздѣтой,-- я сконфузилъ ее"... Да, да! Что особенно всколыхнуло и взволновало меня, такъ это то, что она застыдилась... Я это видѣлъ. И острое сознаніе чего-то невѣдомо-новаго, жгучаго вошло вдругъ въ меня,-- и я въ первый разъ почувствовалъ женщину -- наготу ея, и всю таинственную и плѣнительную прелесть этой наготы... и мое маленькое сердце тревожно забилось... И потомъ -- когда она вышла къ намъ на балконъ, въ изящномъ, бѣломъ платьицѣ, высокая и граціозная,-- я былъ какъ во снѣ: въ ушахъ у меня звенѣло, я потерялъ способность владѣть собой, разсуждать, говорить... Я только смотрѣлъ, очарованный и опьяненный этимъ видѣньемъ...
-- Вотъ мой сынъ,-- представила меня мать.
-- Мы имѣли уже случай съ нимъ познакомиться.. -- шаловливо усмѣхнулась она.
-- Какъ? гдѣ?-- удивилась мать.
Я не слышалъ, что она ей отвѣтила: я закрылъ руками лицо и убѣжалъ съ балкона... Въ ушахъ у меня звучалъ, какъ музыка, этотъ грудной, ласковый голосъ; я видѣлъ эти глаза, эту улыбку, эти нервно дрожащія черныя брови... Я прижималъ къ груди руки и рыдалъ, самъ не зная -- чего... И потомъ (значительно позже) я никогда уже не испытывалъ ничего подобнаго, равнаго по силѣ и полнотѣ захватившаго меня тогда чувства обожанія и поклоненія... Да,-- я никогда уже не любилъ такъ! На любовь мальчиковъ смотрятъ презрительно и -- въ лучшемъ случаѣ -- шутливо; а, между тѣмъ, по чистотѣ, святости и самоотверженности, чувство это мерцаетъ многограннымъ брилліантомъ на фонѣ знойныхъ вожделѣній позднѣйшихъ нашихъ влеченій... Бѣдное, маленькое, страдающее сердце! Лучшій цвѣтокъ его грубо срываютъ грязныя руки... Его чистый Порывъ Оскорбляетъ гримаса ханжи-моралиста... Гейне правъ: "у Сатира всегда найдется основательная причина надѣть штаны"... Конечно! И, знаешь, Абашевъ, это неосторожное и грубое прикосновеніе чужихъ и грязныхъ рукъ къ этой нѣжной мелодіи нашего перваго чувства,-- оно мнѣ всегда казалось и кажется лучшей иллюстраціей къ изгнанію изъ рая... Былъ изгнанъ, конечно, и я. Да, я недолго созерцалъ этого безкрылаго Ангела... Въ концѣ лѣта (то-есть -- черезъ два-три мѣсяца) я былъ уже внѣ предѣловъ Эдема... Случилось вотъ что.-- Бѣгая, какъ-то, по берегамъ нашего пруда, я совершенно случайно,-- просто отъ нечего дѣлать,-- заглянулъ въ нашу купальню. Я пробѣжалъ по мосткамъ, отворилъ дверь -- и... приросъ къ мѣсту! Мой чудный менторъ, въ ослѣпительномъ костюмѣ Евы, стоялъ во весь ростъ и -- запрокинувъ вверхъ голову -- закручивалъ темные волосы, которые разсыпались и трепетали, какъ тѣнь, надъ сверкающей наготой божественнаго тѣла...
-- Феклуша,-- вы?-- спросила она, не глядя на дверь, и -- продолжала убирать свои волосы...