XVIII.
Засталъ я старуху въ чуланѣ -- за ея сундукомъ. Сундукъ няни...
Но, кто же не знаетъ его? Вѣдь, у всякаго смертнаго была своя няня, а всякая няня непремѣнно имѣла сундукъ, свой, "собственный",-- сундукъ, ни на чей и ни на какой сундукъ непохожій, особенный, своеобразный (я такихъ никогда и нигдѣ не видалъ), съ своимъ собственнымъ, свойственнымъ ему только видомъ, съ своимъ даже запахомъ, который я узнаю изъ тысячи, всегда и вездѣ, и въ тридесятомъ царствѣ, и проживи я еще хоть триста лѣтъ, и будь я даже слѣпымъ -- все равно -- дайте вы мнѣ этотъ сундукъ, откройте крышку его, и я, не колеблясь ни одной минуты, скажу вамъ истину: это -- нянинъ сундукъ. И, право, въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго. Вѣдь на самой ранней зорькѣ сознанія въ то чудное время, когда и сама жизнь намъ казалась радостной, ласковой сказкой, съ чуднымъ началомъ и, вѣроятно, не менѣе чуднымъ концомъ; когда все улыбалось кругомъ -- земля, небо, люди -- и дѣтская грудь содрогалась отъ безпричиннаго счастья, которое потомъ каждый изъ насъ тщетно ищетъ въ мірѣ чувства и мысли -- въ наукѣ, искусствѣ, въ житейской борьбѣ, у ногъ своей милой -- и не находитъ его, въ ту золотую пору, когда не ты -- счастье, а само счастье искало тебя, тогда (вы помните это?), сундукъ няни игралъ далеко не послѣднюю роль въ нашей жизни. И стань я разсказывать все, что у меня съ сундукомъ этимъ связано, я кончилъ бы очень нескоро. Право. Исторія сундука заняла бы собой цѣлые томы. Вѣдь, это -- что?-- это значило бы возстановить въ своей памяти все, что я перевидалъ, переслушалъ и передумалъ, бокъ о бокъ, съ этимъ памятнымъ мнѣ сундукомъ, который когда-то стоялъ какъ разъ возлѣ дѣтской кроватки мнѣ очень знакомаго мальчика... Да да: всѣ лѣтнія и зимнія зори, на радужномъ, мало-по-малу блѣднѣющемъ фонѣ которыхъ рѣзко и четко, ложились макушки нашего стараго сада; а потомъ, дрожа и лучась, выступали первыя звѣзды...-- всѣ голубыя утра, когда, сквозь колеблемую вѣтромъ штору большого итальянскаго окна моей дѣтской, ласково глядѣло лазуревое, чистое небо,-- оно манило, звало къ себѣ...-- всѣ ночи, то -- теплыя, тихія, съ синимъ и бархатистымъ небомъ, на которомъ дрожали узоры звѣздъ; тс--бурныя, грозныя ночи, когда, подъ напорами вѣтра, громыхала, коробясь, желѣзная крыша дома, а косматыя, бѣлыя лапы метели шарили окна и рвали съ нихъ ставни, а вы, уткнувшись въ подушку, лежали въ вашей кроваткѣ, и уголъ нянинаго сундука мягко выступалъ въ розоватомъ полумракѣ комнаты, залитой свѣтомъ лампадки -- и вамъ было уютно, тепло и не страшно: сундукъ няни былъ сбоку, и о него разбивались всѣ ваши иллюзіи страховъ...-- А тягучія пѣсни тѣхъ же метелей, которыя вползали къ вамъ въ грудь и стонали тамъ болью и грустью, и вы не знали -- о чемъ и о комъ эта грусть, и тотъ же сундукъ няни шепталъ вамъ отвѣты, и вы вспоминали блѣдное, заостренное личико вашей служанки -- Наташи, которая простудилась у васъ, запирая ставни оконъ въ такую же вотъ темную, бурную ночь, и заболѣла потомъ, и слегла, металась въ бреду, а потомъ пришли за ней люди -- Яковъ-ключникъ и Тимофей-кучеръ -- взяли ее и унесли. Куда?-- Домой, къ матери, умирать. И кто-то рыдалъ и причитывалъ въ дѣвичьей, (помните?) такъ же длинно и тягуче, какъ рыдаетъ метель. И вы тоже плакали, и сундукъ няни,-- онъ былъ сбоку васъ,-- онъ помнитъ и знаетъ...-- А первые сапоги, которые вамъ привезли отъ Христофора-сапожника и обманувъ васъ, сказали, что они еще не готовы... Это вечеромъ было; вы ужинали -- вы ѣли любимый картофель съ сметаной, и, бросивъ вилку, уткнувшись въ нянинъ сундукъ, расплакались горько... Завтра Троица, праздникъ, а вы безъ новыхъ сапогъ... Что-то стукнуло сбоку... что это? что?-- сапоги!!..-- А сказки няни?..-- А трепетное воркованье печей раннимъ утромъ, когда розовыя тѣни скользили, танцуя, по комнатѣ и забѣгали подъ пологъ вашей кроватки?..
Да, да: все это, вмѣстѣ съ вами, видѣлъ и слышалъ нянинъ сундукъ. И я не знаю, право, что онъ такое хранитъ въ своихъ нѣдрахъ для няни и что за добро въ немъ сокрыто (я видѣлъ всегда однѣ только тряпки...), но, что касается лично меня, я долженъ признать, что подъ этой линючей, выпуклой крышкой таятся многія были, съ которыми связано все мое дѣтство...
...Какъ громоздко и какъ вообще неуклюже, тягуче и скудно наше слово... Недостаточно оно выразительно, емко и гибко для того, чтобы въ должной мѣрѣ выразить нашу мысль -- всякую мысль, которая никогда вполнѣ и не выливается въ эту грубую, тѣсную форму. Оттого-то слово всегда только намекъ, только бѣглый эскизъ мысли. Слово всегда отстаетъ, всегда назади и, мало того, всегда тормозитъ и искажаетъ мысль...
Вѣдь, вотъ, хоть бы сейчасъ; все это, только что сказанное мною, тамъ -- въ мысляхъ, гдѣ все пропорціонально, изящно и выпукло, тамъ все это мелькнуло, какъ молнія; а здѣсь, на бумагѣ, все это такъ затянулось, расплылось и выпятилось...
Положимъ: я, слава Богу, избавленъ отъ строгой оцѣнки пуриста-читателя. Нѣтъ его у меня. Бумага же, на которой пишу я, перо, которое вяжетъ на ней грубое кружево черныхъ каракуль (ихъ и прочесть трудно),-- они мнѣ, конечно, простятъ эту выпяченность моихъ отступленій въ сторону. Ну, а до всѣхъ остальныхъ, мнѣ невѣдомыхъ, которымъ такъ же невѣдомъ останусь и я,-- до нихъ мнѣ и дѣла нѣтъ. "Что мнѣ Гекуба?.." Мой читатель -- Никто.
Итакъ: къ дѣлу...
XIX.
-- Няня!-- приступилъ я къ старухѣ..