-- По очень многимъ причинамъ Зина...
-- Но, вѣдь положеніе вещей измѣнилось! Ты не говорилъ и мнѣ, а потомъ вотъ -- сказалъ же...
-- Да. Но, если бъ я сказалъ раньше ей, я не сказалъ бы тебѣ, и -- обратно... Я слишкомъ счастливъ Зина! Я слишкомъ многимъ владѣю, и не имѣю права на большее... Нѣтъ! я ничего не скажу ей. Зачѣмъ? Мы были и останемся друзьями. Ты знаешь: я умѣю молчатъ, когда это нужно. И обратно (ты знаешь и это): я такъ же умѣю и говорить все, не оставляя въ тѣни ничего,-- все, что боится даже и самаго осторожнаго и нѣжнаго прикосновенія слова... Такъ именно я говорилъ и съ тобой (помнишь?); и меня удивило, что ты могла меня заподозрить во лжи... Я очень дурной человѣкъ, но лгать не умѣю...
Она закрыла мнѣ ротъ поцѣлуемъ...
-- Но, Валентинъ, скажи мнѣ: ты счастливъ и радъ, что она будетъ здѣсь?
-- Не знаю. Я очень люблю ее... (Зина вздрогнула.) -- И очень хотѣлъ бы видѣть ее. Но -- ты видишь -- обстоятельства нашей встрѣчи сложились такъ, что я не могу желать этой встрѣчи. И -- не стану скрывать -- меня угнетаетъ это... Зина! сумѣй отнестись объективно, и постарайся понять меня... Представь, что не тебѣ бы я первой сказалъ свою тайну, а -- ей. И не она бы сейчасъ, а -- ты, дорогая, любимая, милая, шла къ намъ навстрѣчу, и я былъ бы поставленъ въ такое положеніе, что долженъ былъ бы бояться увидѣть тебя,-- увидѣть васъ вмѣстѣ... Пойми, что я не хотѣлъ бы переживать ничего такого, что могло бы быть обиднымъ для той, которой я ничего не сказалъ, ничего не скажу, но которой я все же хотѣлъ бы открыто и смѣло смотрѣть въ лицо... Я хотѣлъ бы имѣть у себя за плечами такіе поступки и такія переживанія, о которыхъ я могъ бы сказать не краснѣя...
-- Но чего же ты собственно хочешь? Скажи мнѣ...
-- Ничего, Зина, особеннаго. Хочу я того, чтобы ты смотрѣла на это спокойно и просто. Вѣдь, ничего у насъ съ тобой не измѣнилось, все осталось по-старому.Ты знаешь меня, и любишь меня, и вѣришь въ мое чувство (а оно -- неизмѣнно); ты знаешь и тайну мою. И я хочу вѣрить въ то, что тайна эта въ хорошихъ рукахъ,-- вотъ въ этихъ самыхъ великолѣпныхъ и восхитительныхъ ручкахъ, которыя я такъ люблю, въ которыхъ лежитъ мое счастье, моя боль, моя мука и моя потребность -- имѣть право открыто и смѣло глядѣть въ глаза всѣмъ... Слушай, Зина: я -- не Самсонъ, и не могу имъ и быть; не Далила и ты, но ты можешь ей стать -- и занести надо мной-свои ножницы...
Зина молчала.
-- Да, да,-- все это такъ. Но... все это такъ необычно и такъ неестественно...-- раздумчиво, тихо сказала она, щуря глаза и, словно, стараясь во что-то всмотрѣться...