-- Э, Зина! На эту тему можно говорить и много и долго... Я ни въ чемъ не оправдываюсь ничего не доказываю и ровно ничего принципіально не устанавливаю. Я никогда на эту тему серьезно не думалъ и никакихъ проблемъ семьи не рѣшалъ. Это было внѣ поля зрѣнія моихъ интересовъ. Я конечно, какъ и всякій мыслящій человѣкъ могу имѣть по этому поводу свои взгляды, свои наблюденія, свои принципы. Повторяю, я не имѣю претензіи опредѣленно высказываться по этому сложному и больному вопросу. Я только ратую за то, чтобы имѣть право оставаться самимъ собой казаться тѣмъ чѣмъ я есть и не накладывать на себя "естественнаго"" и "обычнаго" грима... Тайны этого "обычнаго" грима я знаю, и не имѣю основанія быть имъ особенно очарованнымъ. Очень возможно, что я, можетъ быть, и очень неудачно скроенъ (тамъ гдѣ-то, въ мастерской природы); что я могъ быть "и лучше, и краше": но, что съ этимъ подѣлаешь! Чѣмъ богаты -- тѣмъ и рады. И, волей-неволей, а меня надо брать такимъ, каковъ я есть. И очень возможно, что тому, кто неосторожно рѣшился на этотъ шагъ (взять меня), придется потомъ не разъ и раскаяться, и -- вполнѣ основательно. Но... при чемъ же здѣсь я? Я, вѣдь, только и могъ, что -- мучительно сознавать ту непріятную истину, что я балластирую тяжелымъ и ненужнымъ грузомъ чужую жизнь, и что я -- ошибка этой чужой жизни,-- ошибка, особенно тяжелая тѣмъ, что ее можно развѣ только устранить, но не исправить. Какъ видишь Зина.-- я далеко не очарованъ собой и все же имѣю претензію (для меня, можетъ быть, и особенно умѣстную) -- не лгать и оставаться самимъ собой, и только на этомъ фундаментѣ и строить свое личное счастье. У Маковскаго есть одна дивная картина, Я не о технической сторонѣ говорю этой картины; меня занимаетъ не это (я даже не помню -- какъ она написана,-- вѣроятно, хорошо),-- меня поглощаетъ ея содержаніе... Я говорю о его "Свиданіи". Къ грязному, вихрастому и противному мальчугану, отданному въ городъ "въ ученіе" къ кузнецу, пришла провѣдать его -- мать, далекая, деревенская гостья. Она сидитъ пригорюнившись и, сквозь слезы, смотритъ и не можетъ насмотрѣться на свое дорогое дѣтище... Она принесла ему "гостинчикъ" -- калачъ. И онъ стоитъ передъ ней, въ оборванномъ, грязномъ кожаномъ фартукѣ, на невозможно-грязныхъ ножонкахъ-лапахъ и ѣстъ этотъ калачъ. Мальчуганъ этотъ не милъ и противенъ всѣмъ. Но -- что въ томъ! Для матери -- онъ дороже всего на свѣтѣ... И надо видѣть, съ какимъ она выраженіемъ смотритъ на этого оборвыша! Я всегда застывалъ передъ этой картиной, и не сразу смекнулъ -- почему. Я -- завидовалъ... Да,-- я завидовалъ этой всеобъемлющей любви, внѣ всякихъ правъ на эту любовь со стороны того, кому ее дарятъ, ничѣмъ незаслуженную, ничѣмъ неоправданную, а такъ -- зря, даромъ, какъ даритъ насъ небо... Вотъ и сейчасъ: я стою предъ тобой, недостойный, незаслуженно тобою любимый, безъ вины виноватый, и прошу тебя, мое ясное, чистое, лазурное небо...
Зина рванулась ко мнѣ, обвила меня нѣжно pуками, и вся прильнула ко мнѣ...
-- Не говори, не говори такъ! Зачѣмъ! Ты лучше всѣхъ, ты чище всѣхъ! Милый, желанный мой!!.
Она разрыдалась -- и не скоро могла успокоиться...
СXXIV.
Сложныя ощущенія переживалъ я, возвращаясь поздно ночью домой въ бѣговыхъ крохотныхъ санкахъ, которыя, раскатываясь изъ стороны въ сторону, бойко скользили по укатанной, льдистой дорогѣ, изрубленной шипами подковъ... Полная луна ярко свѣтила на небѣ, и заливая покрытую льдомъ равнину призрачнымъ свѣтомъ, эффектно одѣвала ее въ сверкающую ризу серебристой парчи. Курчавые барашки разрозненныхъ облаковъ хлопотливо и быстро бѣжали куда-то на сѣверъ, и -- между ними -- въ просвѣтахъ, сиротливо мерцали одинокія, рѣдкія звѣзды... Ласковое дыханіе недалекой весны (стоялъ мартъ мѣсяцъ) чувствовалось и въ этомъ небѣ, съ быстро сбѣгающей наволочью, и въ этомъ морозномъ, но ласковомъ воздухѣ...
Красавица рыжая кобыла, гордо бугря гибкую шею, шла въ возжахъ и, осѣдая задомъ подъ накатомъ легкихъ саней, пугливо косилась назадъ,
порывалась впередъ и шла мелкой, собранной рысью, неувѣренно щупая ногами дорогу... Легкій морозъ пощипывалъ щеки и инеемъ осѣдалъ на усахъ, бородѣ и бобровомъ воротникѣ шубы. Хорошо было! И только вотъ -- безпорядочныя фаланги моихъ мыслей... Онѣ, какъ шаловливо бѣгущія по струнамъ арфы руки артиста, который разсѣянно срываетъ разрозненные аккорды и не даетъ имъ сомкнуться въ мелодію, капризно переходя отъ темы къ темѣ,-- да -- только онѣ и вносили въ мое настроеніе что-то больное, тревожное... онѣ не ложились за одну общую грань и "не отстаивались въ душу" (какъ сказалъ бы Герценъ)...
Въ самомъ дѣлѣ: и это неожиданное,-- съ неба, словно, упавшее,-- письмо Плющикъ; и эта больная сцена съ Зиной... Все это тянуло въ разныя стороны...
...Сагинъ правъ,-- думалось мнѣ..-- Вотъ оно, это -- "небо, полное грозою"... И врядъ ли оно разрѣшится зарницами, и Богъ знаетъ -- чѣмъ все это кончится...... И соображенія эти были тѣневой стороной моего настроенія. Но, рядомъ съ этимъ, попутно, на меня, какъ лазурныя вешнія волны, набѣгали и свѣтлыя, радостныя мысли...