-- Зина уѣхала...-- сказалъ я вслухъ стараясь привыкнуть къ этой короткой фразѣ которая все еще не выползала изъ этой раковины, не разбивала своей скорлупы и не вползала въ меня, чтобы потомъ разлиться въ потокѣ мысли... И все потому, что -- мѣшали... Мѣшала и эта кoлeиcтая, грязная дорога, по которой надоѣдливо скользили мои промокшія ноги;-- и этотъ дождь, который хлесталъ мнѣ въ лицо;-- и эта лужа, которая неожиданно городила дорогу, и надо было обходить ее далеко стороной;-- и эта баба съ ребенкомъ въ телѣгѣ, которая въ нахохленномъ шалашѣ своего зипуна, наѣхала на меня своей клячей и больно толкнула меня оглоблею въ грудь... Какъ сговорились всѣ!..
Но, мало-по-малу, я выманилъ эту короткую фразу-улитку изъ ея скорлупы-раковины -- и сталъ понимать ее, сталъ думать...
...Зина уѣхала... Какъ это странно! Знала и раньше, знала все -- и все же уѣхала... "Не учла положенія"... Нѣтъ, не "положенія", а... (какъ она пишетъ?) -- "своихъ силъ". Но, вѣдь, это одно и то же... Причемъ же тутъ я? Я, какъ личность, со всѣми своими дефектами,-- я дался ей сразу: и въ этомъ, то-есть, во мнѣ, для нея не могло быть неясности. Нѣтъ, дѣло не во мнѣ (я какимъ былъ, такимъ и остался),-- дѣло въ ней. Ей казалось, что она можетъ любить меня такимъ, каковъ я есть. Въ этомъ вся и ошибка: такого меня она любить не могла. Ей это только казалось, что она любитъ. Она любила кого-то другого (воображаемаго)... И отъ того, котораго она воображала, она не ушла бы,-- того она очень любила. Она ушла отъ меня...
...Какъ это странно! Я обнималъ и цѣловалъ эту женщину,я любилъ -- и былъ счастливъ. И все это было одно сплошное недоразумѣніе. Все это принадлежало не мнѣ, а--тому, другому, воображаемому. А я... я -- былъ подлогъ. Я бралъ чужое, и думалъ, что это -- мое, и былъ счастливъ... И вотъ: волшебное стеклышко фантазіи, сквозь которое созерцали меня,-- оно вдругъ разбилось, и я, какъ Фаустъ, съ котораго сорвали волшебное кольцо (есть и такой варіантъ этой легенды), превратился вдругъ въ нѣчто такое, отъ чего съ отвращеніемъ отшатнулась та, которая любила его и шла подъ вѣнецъ съ нимъ. Передъ нею вдругъ сталъ не красавицъ-юноша, а--старый, горбатый, плѣшивый старикъ, противный, оборванный, съ трясущимся тѣломъ... Вся разница въ томъ, что Фаустъ сознательно лгалъ и прикидывался тѣмъ, кого хотѣли и могли любить, а я -- наоборотъ -- всегда очень боялся и очень боюсь казаться не тѣмъ, что я есть. Я все ей сказалъ,-- все, что было нужно и должно сказать...
...Можетъ быть, и всегда такъ? Можетъ быть, и Саша такъ меня любитъ! И, кто знаетъ, можетъ быть, стоитъ только лишь снять какое-то другое "кольцо",-- и она отшатнется?-- Возможно. Сквозь какое же стеклышко смотритъ она? И какимъ я кажусь ей? Можетъ быть, такъ же и -- Плющикъ? Возможно. Можетъ быть, такъ же и я ихъ люблю? И если снять съ нихъ волшебныя кольца, поднять ихъ черепа, прочесть всѣ ихъ подлинныя мысли, сорвать съ нихъ драпировки иллюзій, и -- я отшатнусь?..
...Можетъ быть, это и есть -- истина, а все другое -- волшебное кольцо Фауста, которое трогать нельзя, если только не хочешь быть раздавленнымъ и уничтоженнымъ истиной?-- Возможно. То-есть, и не возможно даже, а, поди, такъ оно на самомъ дѣлѣ и есть...
...Это ужасно! Что дѣлать... Истина -- это не красавецъ-юноша, а горбунъ-старикъ. И на каждомъ шагу (всмотритесь получше!) горбы этихъ истинъ протираютъ предъ нами цвѣтное покрывало нашихъ иллюзій...
...Такъ это и есть. Одна изъ этихъ иллюзій Зины -- я -- разбита, и она убѣжала отъ этой разоблаченной иллюзіи. Другая,-- вѣра моя въ любовь этой милой мнѣ женщины,-- тоже разбита: она, эта женщина, любила не меня -- шагающаго сейчасъ подъ дождемъ, по этой грязной дорогѣ -- э кого-то другого, котораго нѣтъ и никогда не было...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Топотъ конскихъ ногъ сзади меня прогналъ мои мысли...