-- Да, да; правда; онъ такъ говорилъ. Помню...-- наивно лицедѣйствовалъ Бѣльскій.
-- Мнѣ кажется, господа,-- закипятился Баркинъ:-- что вопросъ о показанности хлѣба -- это слишкомъ большая роскошь для нашего крестьянина! Лишь былъ бы съѣдобенъ! Вы посмотрите, что онъ дома ѣстъ...
Я посмотрѣлъ на это ожирѣлое, тупое лицо, съ лихо закрученными: вверхъ усами и смѣшанное чувство омерзѣнія и жалости охватило меня, лицомъ къ лицy, съ этимъ нравственнымъ и умственнымъ убожествомъ... Ему никто не отвѣтилъ. Протоколъ былъ написанъ,-- и я заторопился ѣхать...
-- Позвольте!-- засуетился Баркинъ.-- Мы будемъ обѣдать...
-- О, нѣтъ! Увольте отъ этого. Я могу пообѣдать и дома,-- сухо сказалъ я, отпихиваясь отъ этого бѣлотѣлаго, жирнаго человѣка, который все еще юлилъ около меня, заглядывая въ глаза, какъ провинившаяся собака...
Я свободно вздохнулъ только тогда, когда очутился въ саняхъ. Но чувство гадливости все еще нервно подергивало меня,-- и я жалѣлъ, что ввязался во всю эту исторію. И -- зачѣмъ? Они и безъ меня обошлись бы...
...Да,-- они мнѣ только помѣшали видѣть вотъ это...
И я оглянулся кругомъ.
Вечерѣло. Даль затягивалась дымкою сумерокъ...
Дорога шла скатомъ, вплоть до села, которое виднѣлось верстахъ въ десяти. Длинное (покуда глазъ хваталъ), оно залегло по рѣкѣ и пряталось въ группы заиндевѣлыхъ ракитъ, съ церковью посрединѣ и крылатой мельничушкой -- на бугрѣ. Дальше, за нимъ, снѣжная равнина шла вверхъ и -- замыкалась темной полоскою лѣса. То былъ -- Абашевскій лѣсъ...