-- Да.
-- Ну, такъ -- здѣсь его нѣтъ. То-есть -- строго говоря, онъ есть, конечно.
Онъ отсчитывается въ затратѣ земскихъ суммъ своими личными сдѣлками. Но, намъ не доказать этого... Положимъ, ему и такъ не поздоровится! (Вошелъ Баркинъ).-- А теперь,-- не мѣняя интонаціи, продолжалъ Бѣльскій:-- какъ мы подѣлимъ между собою вотъ этихъ?-- указалъ онъ на книгу, получавшихъ пособіе.
-- А по волостямъ,-- отвѣтилъ Ведель.-- Три волости -- и насъ трое.
-- Такъ и рѣшимъ. Ну-съ, я начну писать протоколъ...-- сказалъ онъ и завозился съ портфелемъ...
Пока онъ вязаннымъ почеркомъ выводилъ строку за строкой, я отъ нечего дѣлать и чтобы избѣгать разговоровъ съ Баркинымъ, разсматривалъ книгу "выдачи пособія"; а Ведель что-то вписывалъ въ свою записную книжку. Баркинъ сидѣлъ развалившись въ креслѣ, и курилъ папиросу за папиросой...
-- Вотъ,-- началъ Бѣльскій.-- Извольте выслушать...-- и онъ, мягко рокоча басовыми нотами, не спѣша, прочелъ написанный имъ протоколъ. Это былъ сжатый пересказъ всего, что намъ пришлось видѣть и слышать у Баркина. Протоколъ заканчивался тѣмъ, что -- "случившійся въ амбарѣ, при осмотрѣ хлѣба, крестьянинъ, на вопросъ г. Абашева, показалъ, что онъ получалъ здѣсь и раньше, и что хлѣбъ былъ хуже..."
-- Виноватъ!-- вмѣшался Баркинъ.-- Правда, хлѣбъ былъ раньше не такъ показенъ, потому что я тогда давалъ чистую ржаную муку; а та, которую вы сейчасъ видѣли,-- она съ примѣсью пшеницы...
Бѣльскій взялся было за перо...
-- Позвольте, Иванъ Гавриловичъ,-- сказалъ я.-- Я не согласенъ съ такой редакціей протокола. Крестьянинъ говорилъ не такъ, какъ вы пишите. Онъ сказалъ, что хлѣбъ былъ почти сплошь лебеда, и его нельзя было ѣсть. Буквальныя его выраженія: "душа не примала", "дурнило съ него". Вотъ. Такъ вы и пишите.