Вотъ и все, что случилось, послѣ отъѣзда Зины.
Съ Костычовымъ я тоже -- почти не встрѣчался. Разъ только,-- когда я слегъ въ постель, послѣ прогулки подъ дождемъ и размышленій на тему о "снятомъ кольцѣ Фауста"... И все же, несмотря на все философское равнодушіе больныхъ (этимъ господамъ -- все нипочемъ!)---меня онъ стѣснялъ: мнѣ больно было видѣть его... И я обратился къ другому врачу. И послѣ,-- когда онъ являлся по требованію Саши, которая вѣчно возилась съ своими больными,-- я всегда находилъ предлоги не бывать дома, и избѣгалъ его...
Для полноты картины, могу отмѣтить развѣ еще вотъ то обстоятельство, что, послѣ "снятаго кольца", у меня почему-то стала поламывать грудь. То -- и ничего; а то -- заладитъ на цѣлую недѣлю -- ломитъ и ломитъ... Я сталъ "интересно блѣднымъ". Случилось мнѣ какъ-то быть въ городѣ, и я отъ нечего дѣлать, изъ любопытства, зашелъ къ знакомому доктору. Это былъ милый старецъ, изъ нѣмецкихъ евреевъ,
-- Что это, докторъ, у меня грудь все поламываетъ?-- спрашиваю я.
-- А вотъ -- посмотримъ...
Онъ внимательно выслушалъ, выстукалъ грудь, и -- сложивъ стетоскопъ -- уныло задумался...
-- Ну, что, докторъ,-- серьезно?
-- Да серьезно... Вамъ сколько -- лѣтъ тридцать?
-- Да -- около: двадцать семь...
-- Р"но немножко. Пожили черезъ край; поработали сердцемъ... Оттого.