-- А вонъ,-- указалъ староста на избу, которая выдѣлялась среди остальныхъ (мы обошли ее):-- къ Лаврику. У него и горенка есть. Чисто.
Мужикъ засильный.
Мы повернули назадъ -- вдоль по селу -- къ Лаврику. Изба "засильнаго мужика" была большая, двухъ-срубная. Одна половина ея свѣтилась огнями; другая (тамъ и была горенка -- какъ пояснилъ староста) -- окутана мракомъ. Староста шмыгнулъ впередъ. Мы подождали. Въ избѣ засуетились. И скоро въ горенкѣ сверкнулъ огонекъ...
-- Пожалуйте!-- крикнулъ намъ староста.
На порогѣ насъ встрѣтилъ самъ хозяинъ. Это и былъ Лаврикъ. Въ окладистой бородѣ и курчавыхъ волосахъ старика скупо пробивали сѣдины. Кряжистый и немного рыхлый, онъ выглядѣлъ человѣкомъ, давно уже покончившимъ съ работой. Мы разговорились. Такъ оно и оказалось. Его замѣстили три взрослыхъ сына, давшихъ ему полную возможность наслаждаться спокойной и сытой старостью. А это значило: лѣтомъ -- старикъ беззаботно дремалъ на завалинкѣ, а зимой -- почти не слѣзалъ съ лежанки. Онъ былъ еще въ "смыслахъ" и не выходилъ пока изъ курса хозяйственныхъ заботъ, считался "большакомъ", то-есть -- руководилъ, присматривалъ и давалъ совѣты. Словомъ, онъ не былъ еще сданъ въ архивъ, съ правомъ вмѣшательства въ обособленный крохотный мірокъ пузатыхъ шкодливыхъ внучатъ. Это было пока еще впереди...
-- Измаялся, батюшка?-- ласково спросилъ онъ.
-- Измаялся, старикъ.
-- Што тамъ! Цѣлый день на ногахъ, не ѣвши, не пивши... Это и привычному человѣку -- и то покажется! Посиди, посиди, у меня чисто. Погостилъ бы тебя, да ты вотъ (сказывалъ староста) не хочешь...
-- Спасибо, старикъ, спасибо. Намъ ѣхать домой надо. Я радъ мѣсту, усталъ больно. А у тебя,-- осмотрѣлся я:-- хорошо! И воздухъ хорошій, и чисто...
-- Ничаво; слава тѣ, Господѣ Не стану гнѣвить Бога -- живемъ... Годокъ-то вотъ нонѣ -- не помянись онъ -- задался. Расшаталъ насъ маленько. А то-бъ ничаво... (Онъ помолчалъ).-- А что я скажу... Не въ обиду ты примешь?