И вотъ: трепетное пламя камина дрожитъ уже по стѣнамъ комнаты и одѣваетъ все въ длинныя тѣни. Уродливо растянутая тѣнь Саши (я наблюдаю за ней) не знаетъ покоя,-- она словно дразнитъ ее, комично вытягиваетъ ея руки, карикатуритъ ея красивую фигуру, портитъ ея профиль; и -- помотавшись по комнатѣ -- далеко отъ нея -- подбѣгаетъ вдругъ къ ней, становится сразу такой же изящной, красивой, и, вмѣстѣ съ ней, уходитъ изъ комнаты.
Весело трещали въ каминѣ дрова; порывисто завывало въ трубѣ, куда уползало зыбкое пламя; дрожали тѣни; и одна только тѣнь Саши вдругъ присмирѣла, сѣла съ ней рядомъ на стулъ и -- задумалась....
О чемъ онѣ думали?..
А мнѣ уже стало тепло, жарко даже. Шуба томила меня,-- и я ее сбросилъ. Обстановка комнаты мало-по-малу, вдругъ измѣнилась,-- все словно сгрудилось и подступило ближе... Опять задрожали темныя пятна обой, стали похожи на лица, открыли рты и зашептали о чемъ-то звенящими голосами. Я вслушивался въ нихъ, и всякій разъ, когда я начиналъ понимать ихъ, -- ко мнѣ подходила Саша и мѣшала нашей бесѣдѣ... И это было такъ непріятно! То, что шептали обои, была важно и нужно...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
CLVI.
Утромъ я проснулся отъ мучительной головной боли. Это было нѣчто ужасное... Пульсація крови была настолько сильна и такъ била въ виски мнѣ, что я, ритмуя съ ея ударами, не переставая, двигалъ голову, чтобы облегчить эту каторжную боль... Я сжималъ голову повязками, охлаждалъ снѣговыми компрессами, смачивалъ эфиромъ, ментоломъ... И такъ -- до трехъ часовъ дня.
Саша съ утра еще услала за Костычовымъ, но его не застали (онъ былъ въ городѣ). Пришлось посылать въ сосѣдній участокъ -- верстъ за двадцать. И только къ вечеру лошади вернулись съ докторомъ...
Это былъ высокій и худой, какъ скелетъ, эскулапъ, съ сѣдѣющей уже вихрастой шевелюрой и мягкой неслышной подпрыгивающей: походкой, глядя на которую, невольно казалось, что онъ ходитъ на лапахъ, всунутыхъ зачѣмъ-то въ ботинки. И фамилія это была какая-то нерусская, странная, и самъ онъ былъ весь странный и рѣчь его была тоже странная -- глухая, медленная до тягучести; каждое слово онъ сосалъ, какъ леденецъ и съ трудомъ разставался съ нимъ. "въ то же время было что-то и умиротворяюшее въ этомъ неторопливомъ выпѣваніи словъ, съ сильнымъ удареніемъ на "о",-- онъ словно баюкалъ. И было что-то и вообще располагающее въ этой понурой вихрастой фигурѣ, съ спокойнымъ выраженіемъ наблюдающихъ карихъ глазъ...
Съ тѣмъ обычнымъ настроеніемъ больныхъ, которое устраняетъ всякія условности и ни съ чѣмъ не считается, я спокойно и не торопясь разсматривалъ своего новаго знакомаго...