-- Спасибо. А васъ когда я увижу?
-- Я долженъ быть здѣсь какъ-разъ черезъ недѣлю -- на засѣданіи Продовольственной Комиссіи. И, если позволите, буду у васъ. Прощайте.
-- Нѣтъ, до-свиданія, Абашевъ!-- опротестовала она, затворяя сама за мной дверь...
Я вышелъ. Ночь была темная. Морозило. Звѣзды ярко мерцали. Я отыскалъ Большую Медвѣдицу, продолжилъ кривую къ Арктуру и -- правѣй -- отыскалъ Волосы Вероники. Они слабо мерцали на темной синевѣ неба... Я стоялъ и смотрѣлъ въ эту дрожащую бездну вѣчности,-- и привычное чувство восторга и умиленія опять охватило меня, какъ и всегда, когда я одинъ, лицомъ къ лицу съ этой неумирающей и вѣчной красотой бездонной пучины, молчаливой, прекрасной и таинственной...
Заостренныя макуши тополей уснувшей улицы, покрытыя серебромъ инея, тянулись къ небу, унося къ нему холодную и стройную молитву зимы...
Сверкали и лучились яркія звѣзды...
А въ груди у меня что-то дрожало и билось, какъ плѣнная птица...
CLVIII.
Я дурно спалъ эту ночь...
Положимъ, на меня и вообще комната-номеръ производитъ всегда тяжелое и удручающее впечатлѣніе. О, да,-- въ этихъ захватанныхъ и гостепріимныхъ для всякаго стѣнахъ (кто не бывалъ только въ нихъ!) меня всегда обступаютъ нехорошія и грустныя мысли... Здѣсь -- въ этомъ затоптанномъ уголкѣ улицы, гдѣ нѣтъ уже привычныхъ и баюкающихъ условій обычной для васъ обстановки вашей комнаты, сквозь ласковый шопотъ которой къ вамъ не доходятъ "звуки дневные, несносные, шумные",-- вы и сталкиваетесь лицомъ къ лицу съ фактами... И именно здѣсь -- какъ никогда и нигдѣ -- "вспоминается жизнь, такъ безплодно, въ мечтахъ прожитая"... А что ужъ хорошаго въ этомъ! И оттого-то я всегда предпочту бурную и непривѣтливую ночь въ дорогѣ, въ метель въ осеннюю слякоть и дождь; грязный вагонъ поѣзда; даже тоскливое ожиданію на полустанкѣ (чего уже хуже!),-- все, что хотите,-- но только не ночевку въ номерѣ, даже хотя бы и очень комфортно обставленномъ...