..."Человѣкъ отличается отъ животнаго тѣмъ, что самовольно распоряжается своей личностью; отнимите у него право жизни и смерти надъ собой, и вы сдѣлаете его рабомъ людей и обстоятельствъ. Это право жизни и смерти надъ собой составляетъ противовѣсъ естественнымъ и соціальнымъ болѣзнямъ; это же самое право надъ ближнимъ ведетъ ко всѣмъ видамъ тираніи. Могущество человѣка заключается въ безконечной свободѣ всѣхъ его дѣйствій. Нужно ли избѣжать стыда непоправимой ошибки,-- человѣкъ наглый теряетъ стыдъ и продолжаетъ жить, а мудрецъ пьетъ цикуту и умираетъ; нужно ли оспаривать у болѣзни остатокъ своей жизни,-- мудрецъ выпроваживаетъ шарлатановъ и говоритъ послѣднее прости своимъ друзьямъ, которыхъ тяготитъ своимъ присутствіемъ.
"Что дѣлать, попавъ во власть къ тирану, съ которымъ боролся съ оружіемъ въ рукахъ? Дѣло проиграно, остается только подчиниться или протянуть шею къ веревкѣ. Глупецъ протягиваетъ шею, подлецъ подписываетъ свое униженіе, мудрецъ совершаетъ послѣдній свободный актъ: онъ убиваетъ себя. Свободные люди, умѣйте быть свободными! Свободными отъ вашихъ страстей, подчиняя ихъ вашему долгу; свободными отъ вамъ подобнымъ, показывая имъ мечъ или ядъ при ихъ посягательствѣ на вашу свободу; свободными отъ судьбы, указывая ей предѣлъ, за которымъ она не имѣетъ власти надъ вами; свободными отъ предразсудковъ, не смѣшивая ихъ съ долгомъ; свободными отъ всякаго животнаго чувства трусости, умѣе превозмочь грубый инстинктъ, привязывающій къ жизни столько несчастныхъ"...
Такъ мыслитъ Зенонъ.
Величавая мудрость этихъ простыхъ и изъ сердца идущихъ словъ,-- она потрясла меня своей красивой, гордой и непреклонной правдой. Грекъ глядѣлъ просто на вещи. Гармоничная и цѣльная душа его не знала компромиссовъ. Онъ вѣрилъ въ себя, и съ улыбкой смотрѣлъ на всѣ невзгоды жизни: онъ "указалъ предѣлъ" и самой судьбѣ, этому всесильному Фатуму древнихъ, передъ которымъ склонялись даже и боги, которые на этотъ разъ уступали человѣку въ могуществѣ,-- они, боги, не могли умирать... И не въ одномъ только этомъ человѣкъ оставлялъ тогда позади себя бога -- "Мудрецъ выше боговъ,-- говоритъ Сенека.-- А именно въ томъ, что боги обязаны своей мудростью своей природѣ, а не самимъ себѣ"...
Какія колоссальныя глыбы мыслей! Это былъ величавый фундаментъ, который закладывалъ намъ человѣкъ прошлаго. И что мы сумѣли построить на немъ? Готическую стрѣлку собора (эту вторую и не менѣе фантастическую, и не менѣе затѣйливую "Вавилонскую башню" романтики!), да развѣ еще вотъ -- плоскую и сѣрую казарму фаланстеры?..
"Свободные люди, умѣйте бытъ свободными!"
Но -- гдѣ же?.. Подъ готической стрѣлкой собора? Или -- подъ крышей казармы коммунаровъ? Другого мы ничего не придумали... Или, можетъ быть, правъ Герценъ, сказавъ, что -- "природа пережила себя въ человѣкѣ, или наступила себѣ на грудь",-- и грудь эта не выдержала и -- сломалась? Возможно. Вѣдь, "можно сказать только разъ, какъ хочешь сказать: другой разъ такъ ужъ не скажешь" (шепчетъ пословица Грека). И вотъ: человѣкъ -- устами Грека -- разъ ужъ "сказалъ" и такъ ужъ не скажетъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
CLXII.
Прошла недѣля -- и я, вмѣстѣ съ Бѣльскими долженъ былъ ѣхать въ губернскую комиссію для окончательнаго рѣшеніе вопроса о сѣменномъ овсѣ. Наканунѣ отъѣзда, я получилъ отъ него телеграмму, что онъ уже выѣхалъ. И такимъ образомъ -- я долженъ былъ ѣхать одинъ. Съ Бѣльскимъ я встрѣтился уже въ залѣ засѣданіи. Онъ извинялся -- а я, наоборотъ, очень былъ радъ, что ѣхалъ одинъ. Дѣло въ томъ, что въ послѣднее время люди опять стали стѣснять меня, какъ "ненужность"... Я жилъ опять приподнятой внутренней жизнью, и зналъ, что ничего хорошаго изъ этого выйти не можетъ, и что дальше все будетъ, хуже и хуже... Словомъ, меня мало-по-малу, опять охватывало то настроеніе, которое я переживалъ два года тому назадъ въ Петербургѣ. Кошмаровъ, правда, не было; и мнѣ даже казалось, что ихъ и не будетъ. Казалось же мнѣ потому, что въ настоящемъ моемъ настроеніи было нѣчто такое, что превносило и нѣкоторую разницу съ тѣмъ, что было со мной два года назадъ: я былъ равнодушенъ къ итогу моихъ размышленій (а этого не было раньше). Тогда -- я чего-то боялся и все торопился, такъ или иначе, но разгадать загадку Эдипа... Сейчасъ же -- меня почти занимала мысль о томъ, чѣмъ кончится мое напряженіе "сорвать покрывало съ Изиды": а, ну-ну, дескать, посмотримъ... И если я и волновался сейчасъ, такъ потому, что во всю эту сложную и напряженную работу мысли врывался и цѣлый снопъ свѣта -- мои отношенія къ Плющикъ... Можетъ быть, это-то именно и смягчало мрачный тонъ моихъ переживаній? Не знаю. Но, очень возможно, что такъ это и было...