"Блаженъ, кто вѣруетъ!"
Что дѣлать! Всякому -- свое. Мнѣ не суждено было вступить въ эту фалангу "блаженныхъ"... И въ горькія минуты жизни мнѣ часто вспоминается одна, не лишенная комизма, картинка -- спектакль плотничьей артели (я это видѣлъ здѣсь же въ деревнѣ); подвыпивъ немного, артель устроила спектакль -- и мнѣ пришлось, въ первый разъ въ жизни, увидѣть старинную пьесу народнаго театра -- "О Масиммиліанѣ царѣ и его непокорномъ сынѣ -- Адольфіи". Уцѣлѣлъ, очевидно, одинъ только остовъ и одни только фрагменты этой невѣдомой мнѣ драмы горделиваго непокорства скептика царскаго сына, у котораго сколько ни спрашивалъ царь-отецъ, мѣряя его властнымъ взглядомъ:-- "Вѣруешь ли ты моимъ богамъ-балалайкамъ?",-- онъ упорно отвѣчалъ ему:-- "Нѣтъ! не вѣрую" -- И непреклонный, какъ судьба, "рыцарь Барбуилъ", по приказанію разгнѣваннаго царя, отрубаетъ ему въ концѣ-концовъ голову...
Такъ вотъ: въ вопросѣ о "шеломѣ Мамбрена" мнѣ, видимо, суждено было играть трагическую роль "непокорнаго сына",-- этого упорнаго скептика "боговъ-балалаекъ" (а исъ, вѣдь, сколько угодно!),-- и, рано-поздно, но мнѣ, очевидно, нужно будетъ покорно склониться подъ карающимъ мечомъ судьбы...
О, я не шучу, мой Никто,-- нѣтъ. Какое! Часто -- падая духомъ -- я очень и очень хотѣлъ бы повѣрить въ какисъ угодно "боговъ", только бъ имѣть подъ руками въ критическую минуту услужливый фондъ, для покрытія "текущихъ расходовъ", и всегда (въ этомъ мое и проклятіе!) --
Хотѣлъ отдаться -- и не могъ!
И воистину -- "блаженъ", кто могъ! О, да,-- съ шеломомъ Мамбрена на головѣ, съ вѣрой въ груди (ну, хотя бы, въ тотъ же "птичій грай"), и съ мыломъ "обязанностей" въ карманѣ, легко и удобно жить! Не всѣ же, вѣдь, леди Макбетъ, которая не умѣла омыть своихъ рукъ... Сударыня! надо умѣть это дѣлать... Но, можетъ быть, скажутъ мнѣ, что здѣсь вопросъ не въ умѣніи, а--въ большей или меньшей тонкости обонянія? Возможно! Я, признаться, и самъ часто такъ думаю...
А тутъ еще...
(Чтобы исчерпать впечатлѣнія этой недѣли -- отмѣчу и это).
Да,-- а тутъ еще, чисто случайно, попалась мнѣ подъ руку одна характерная цитата Бальзака изъ его "Деревенскаго доктора". Я и задумался. Это -- голосъ далекаго прошлаго,-- того прошлаго, когда на головахъ носили подлинные шеломы, а не тазы цырюльниковъ...
Вотъ эта цитата: