CLXIX.
О, мой Никто, какой это былъ вкусный обѣдъ! и какъ мило угощала меня моя Вероника! какъ ярко свѣтило веселое солнце! и какъ мило намъ улыбалась эта милая Аннушка!..
-- А это -- мой другъ и пріятель (другъ моихъ друзей и врагъ моихъ враговъ). Рекомендую!-- сказала Елена, обнимая Аннушку.
-- А есть они у васъ, тѣ-то враги-то?-- улыбнулась ей та.:
-- Она меня часто журитъ и распекаетъ; а больше -- балуетъ... Мы поклялись съ ней въ вѣрности "до гроба" (какъ видишь: мы не скупились на дату); и правда: мы никогда не разстанемся! Правда, вѣдь, Аннушка?
-- Правда, правда, матушка!-- отвѣтила та.-- Мы изъ однихъ съ ними мѣстъ,-- пояснила мнѣ Аннушка.-- Я ихъ еще вотъ какихъ знала,-- указала она мнѣ рукой.-- А потомъ (привелъ Богъ!) и въ Питерѣ встрѣтились...
Она собрала со стола и -- ушла.
-- Ну, а за обѣдъ -- прошу извинить. Это -- все, что мы сумѣли съ Аннушкой сдѣлать. Правда, юна -- прелесть?
-- Правда -- прелесть! и обѣдъ -- прелесть! А вотъ -- и десертъ... (Я взялъ прелестныя ручки Елены и сталъ цѣловать ихъ).-- Помнишь, тогда -- въ Петербургѣ, больной передъ отъѣздомъ -- я любовался ихъ пластикой. Милыя ручки! И это, видимо, знаютъ -- и холятъ ихъ... Какая, напримѣръ, ювелирная отдѣлка этихъ розовыхъ ноготковъ... Прелесть!
-- Ничего этого не знаютъ; и ничуть ихъ не холятъ... Это -- просто профессіональная чистоплотность: я -- докторъ, и вы это знаете, сударь! "если надъ нами будутъ смѣяться, то мы и просто можемъ уйти по карманамъ...-- шаловливо сказала Елена -- и спрятала руки...