-- И она ничего не писала?
-- Ни слова. И -- насколько я ее знаю -- она и не могла бы этого сдѣлать. Да и о чемъ ей писать? Она все ужъ сказала, и больше прибавить ей нечего...
-- Но, она же вѣдь любитъ тебя!--привставъ, сказала Елена, все еще, видимо, никакъ не умѣя найти объясненія этому холодному и непреклонному все.-- Вѣдь, это же -- фактъ!
-- Да -- любитъ, и очень любитъ. Но, не меня только. Она любитъ того, какимъ я ей казался. Въ этомъ вся и бѣда.
-- О, нѣтъ, дорогой мой!-- смотря куда-то вдаль, сказала Елена.-- Вы еще встрѣтитесь. he знаю я -- какъ и когда, но это будетъ (о, непремѣнно!): вы -- встрѣтитесь... Скажи мнѣ: ты не позволилъ бы мнѣ написать ей? Я бы знала -- что надо сказать ей...
-- О, нѣтъ, мой безкрылый ангелъ! на это я не могу согласиться. Я очень люблю Зину. И она это знаетъ. Но это далеко еще не значитъ, что я способенъ просить милостыню... Я почтительно, посторонился и подчинился ея приговору. Вѣдь, и по ступенямъ храма надо всходить, а не всползать на четверенькахъ! Правда, и у Шекспира есть даже (въ его "Цимбелинѣ") диѳирамбъ "низкой двери", которая "молиться Небу учитъ"... Но я и вообще не умѣю молиться. И если мнѣ и рисуется храмъ, то съ очень высокой дверью, входя въ которую, "склоняться" не надо... Пріятно и можно склоняться къ ногамъ любимой женщины,-- но, вѣдь, это -- прекрасное и великолѣпное право любимаго, а не рабья приниженность, просящая милости... Да и зачѣмъ? Ни я не могу этого сдѣлать, ни Зинаидѣ Аркадьевнѣ этого вовсе не нужно...
Елена молчала. Она все еще задумчиво смотрѣть куда-то -- въ далекую перспективу своихъ думъ... О чемъ она думала? Я потянулся къ ней и привлекъ ее ближе -- къ себѣ...
-- Ну, давайте же ваши прелестныя ручки...-- сказалъ я, опять начиная возиться съ этими великолѣпными, изящными ручками, поочередно цѣлуя то ту, то другую и детально разсматривая ихъ чудную лѣпку.-- Я все еще вотъ никакъ не могу достаточно налюбоваться ими! Я вотъ, завтра ѣду -- и очень буду скучать по этимъ скульптурнымъ ручкамъ, которымъ пришла охота возиться съ судьбой такого инвалида, какъ -- я. Которымъ (когда еще!), при первомъ нашемъ знакомствѣ, пришлось уже охранять меня отъ костлявыхъ лапъ кошмара... Помнишь бредъ мой? Онъ всталъ! онъ ходитъ!..
-- Да, да! (помню),-- это ужасно! И какъ мнѣ было тогда тяжело провожать тебя, милый! Какъ врачъ, я хорошо понимала, что тебѣ надо уѣхать. И именно такъ, какъ у тебя это сказано -- "въ затишокъ двойныхъ рамъ". Надо было смѣнить впечатлѣнія; нужны были иныя условія жизни, чтобы дать вздохнуть нервамъ... Твое тогдашнее душевное состояніе было изъ рукъ вонъ плохо! Видѣла, знала... и -- мучилась... Я теряла тебя, и теряла надолго! Навсегда, можетъ быть... А я уже любила тебя,-- любила въ первый да и въ послѣдній разъ! И вотъ -- надо было молчать, смѣяться, шутить, болтать о пустякахъ, то-есть -- лгать, притворяться... А no ночамъ -- рыдать, уткнувшись въ подушку; шептать тебѣ ласковыя слова -- и знать, что ты никогда не услышишь ихъ! Это было ужасно... Я нѣсколько разъ хотѣла прійти и сказать тебѣ:-- "Милый, я люблю тебя!" -- и не могла этого сдѣлать. А минуты бѣжали.-- "Что я дѣлаю! Я теряю время. Пойду и скажу ему. Когда? Завтра утромъ"... (Къ тебѣ кто-то пришелъ -- и мнѣ помѣшали.) -- "Вечеромъ,-- онъ будетъ одинъ"... (Но ты куда-то ушелъ.) -- "Завтра утромъ, или -- никогда: поздно будетъ!"... Но пришло и завтра, и я тебя видѣла, помогала даже укладываться (сама себѣ рыла могилу),-- и ничего не сказала. Вещи выносятъ. Извозчикъ пріѣхалъ. Ты одѣваешься... У меня и фраза готова, цѣлая рѣчь (я заучила ее):-- "Абашевъ, простите. Я знаю: это непринято, это безтактно. Но это выше моихъ силъ. Я люблю васъ, какъ сумасшедшая! Я не могу съ вами разстаться. И если я вамъ нравлюсь, какъ женщина,-- возьмите меня просто въ любовницы"... Но слова эти застряли гдѣ-то въ груди и не вышли наружу... Ты уѣхалъ. Я осталась одна въ пустыхъ комнатахъ (твоихъ комнатахъ!). Я стала на колѣна -- и... (не смѣйся, мой милый!) стала молиться,-- молиться вслухъ, наивными, дѣтскими словами, какъ молилась когда-то давно-давно, ребенкомъ еще, плача и прося помочь мнѣ и вернуть мнѣ тебя... И Тотъ, Кому я молилась не слышалъ! равнодушно шумѣлъ городъ. Смеркалось. Звонили колокола... И глухо молчала пустая твоя комната. Тебя не было! Я была одна! И какъ я бранила себя, какъ проклинала... за то, что въ силу какого-то такта, въ угоду какой-то глупой непpинятости, я не могла порвать этихъ гнилыхъ путъ -- и ничего не сказала! Я рыдала и рвала свои волосы... А потомъ -- какъ-то сразу -- затихла, подняла свой крестъ и -- пошла... Меня смирила и подавила мысль (холодная, жуткая и жесткая, какъ камень): онъ не любитъ... И вотъ -- видишь: я ошибалась... Меня любила обо мнѣ помнили, обо мнѣ мечтали и грезили,-- меня называли "своей Вероникой"...
Большіе, прекрасные глаза Елены сверкали слезами...