-- Да. Ну, и -- что же?- Къ чему это ты?
-- А къ тому, моя прелесть, что ты напрасно такъ скромничаешь. Повѣрь, у тебя такъ много чаръ, покоряющихъ и дурманящихъ чаръ (я не говорю уже о всей обаятельности, твоей личности -- это само собой разумѣется),-- нѣтъ!-- спеціально женскихъ чаръ, которыхъ такъ много, что въ послѣднее время я начинаю даже немного пугаться: ты положительно порабощаешь меня... Нѣтъ, нѣтъ! Я -- совершенно серьезно. Слушай, моя Вероника. Ты знаешь (потому что ты теперь все знаешь, смѣнивъ моего конфидента -- Никто),-- ты знаешь, какъ я вообще очарованъ прелестью Эосъ (она -- антично-прекрасна!), и -- той, которая была зарницей моего неба... Знаешь, и -- слушай: ни одна изъ нихъ не имѣла для меня такой притягательной силы, какъ -- ты... Твоя походу тембръ голосa, твои слегка приподнятыя плечи, фигура твоя (Куртенъ съ ней не справился!), руки твои, манера морщить брови... (богъ мой! я открываю всѣ свои тайны!),-- все это такъ полонитъ меня, что я -- заинтересованный даже этимъ -- начинаю наблюдать въ себѣ эту особенность... Помнишь? когда ты сказала мнѣ о картинѣ Куртена -- и у меня поблѣднѣло лицо и задрожали руки (ты это замѣтила)...
Блѣдныя шеки Елены покрылись румянцемъ...
-- Да, да,-- вы краснѣeте, моя Вероника! Вы сами знаете всю силу вашей обаятельности... Такъ вотъ -- слушай: со мной никогда этого не было! И знаешь Елена,-- это, главнымъ образомъ и было причиной того, что я тогда (въ Пeтербургѣ), по отношенію тебя, былъ такъ сдержанъ и замкнутъ. Сила этой исключительной обаятельности твоей,-- она вынуждала меня строже цензировать всякій свой жестъ, всякое слово... Въ моихъ отношеніяхъ съ женщиной это не шло первымъ угломъ. Я всегда тянулся къ другому... Но этого другого я тогда убѣгалъ (ты это знаешь); а уступить алчущей потребности обладанія,-- этого я, конечно, сдѣлать не могъ! Это былъ искусъ, о которомъ я не говорилъ и съ Никто... Да и сейчасъ говорю потому, что (ты понимаешь теперь) для меня немножко комично звучатъ твои фразы о скукѣ и прозѣ "дней Вероники"... Это очень большое недоразумѣніе, моя милая, славная, стыдливая и застѣнчивая Вероника! Я едва не сказалъ -- Эвридики,-- и меня охватилъ ужасъ... Потому что, если бы лодка Харона увезли тебя въ царство Тартаpа, я былъ бы въ плохомъ положеніи: я не умѣю пѣть, какъ Орфей -- и мнѣ не отдали бъ назадъ моей Эвридики... Но, зачѣмъ же, бѣлокурая головка потупилась? Или она, можетъ быть, жалѣетъ о томъ, что разрѣшила и даже вмѣнила въ обязанность мнѣ все говорить? Можетъ быть, и "дымъ отечества" не такъ уже намъ "сладокъ и пріятенъ", и мы уже не скажемъ теперь такъ беззавѣтно и смѣло что мы-де "любимъ тебя и такимъ").
-- О, нѣтъ!-- встрепенулась Елена.-- Ты не правъ. Ничего здѣсь такого и нѣтъ! Это просто потребность клѣточки пополнить себя... Это -- тяготѣніе къ данному типу,-- тяготѣніе, которое у людей неуравновѣшенныхъ (какъ ты, напримѣръ), принимаетъ иногда формы исключительнаго влеченія. Это -- не "карамазовщина". Это -- не патологія мозга. Ты не такой. Я тебя знаю...
-- А если бы я былъ такой?-- невольно спросилъ я.
-- Валентинъ,-- сказала серьезно Елена.-- Я никогда не могу разлюбить тебя (слышишь ли?) -- никогда! Если бъ даже было и это -- мое отношеніе къ тебѣ не можетъ быть поколеблено. Забудь ты, ради Бога, объ этомъ "кольцѣ Фауста",-- оно въ данномъ случаѣ просто не можетъ имѣть мѣста... О, да! развѣ вотъ только -- лодка Харона... А то -- никто и ничто не станетъ между нами... Я такъ безконечно люблю тебя! И кто знаетъ,-- можетъ быть, и у меня такое же исключительное тяготѣніе къ тебѣ? И я только не могу разобраться въ немъ: у меня нѣтъ сравненія (я никого не любила). А потомъ -- это пришло вдругъ и захватило, меня... И по тому трепету всего организма, который я ощущаю, когда... (она подошла ко мнѣ и -- обнимая меня -- прижалась лицомъ къ моему плечу, чтобы спрятать лицо),-- когда ты коснешься меня,-- я только по этому и могу судить, что это нѣчто неотразимое... И я только боюсь, что ты, можетъ быть, въ силу какихъ-нибудь соображеній, не такъ откровененъ и сдержанъ со мной -- и любишь меня не такъ, какъ хотѣлъ бы... Если -- да, то, зачѣмъ это? Не надо. Люби и ласкай меня такъ, какъ ты хочешь... Я... "я не ангелъ -- я женщина", и (тихо шепнула она) я хочу этого... Милый! желанный ты мой! Зачѣмъ ты сказалъ мнѣ объ этомъ?-- трепетала она, прижимаясь ко мнѣ.-- Я не знала себя... Это слишкомъ мучительно...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
CLXXVII.
Въ концѣ апрѣля, какъ-разъ послѣ святой, стояла прямо майская погода; тепло было, ясно... И мы второй уже день пьемъ чай на террасѣ. Хорошо было! Пчелы жужжали (ихъ только-что выпустили). Въ саду тихо зыбились сквозныя, легкія тѣни отъ слегка загустившихся деревьевъ, зеленые, клейкіе листики которыхъ едва распустились...