...Суждены намъ благіе порывы,
Но свершить ничего не дано...
А "всякая вѣра безъ дѣлъ мертва есть". И вотъ -- "мы еще не въ могилѣ, мы живы, но для дѣла мы мертвы давно"... И какъ когда-то въ Эдемѣ увидѣли вдругъ наготу свою, такъ точно и мы -- увидѣли страшную истину: мы -- трупы, ходячіе, зловонные трупы. И какъ въ Эдемѣ старались прикрыть наготу свою, такъ точно и мы -- алчемъ "забвенья". Но смрадъ разложенія нашего ничѣмъ не укроешь: онъ въ насъ, онъ -- мы сами, и мы не уйдемъ отъ него...
-----
Я въѣхалъ въ лѣсъ.
Онъ начинался узкой лощиной, а потомъ, вдругъ, наступалъ всей своей массой. Это былъ большой, старый лѣсъ, все -- дубъ больше; рѣдко, какъ исключеніе, попадались -- береза, осина... Колоннада стволовъ шла мимо меня и, уступая словно дорогу, развертывалась въ широкія перспективы. Ближайшія ко мнѣ деревья шли мимо меня, а тѣ, что дальше,-- тѣ заходили впередъ... Я затягивалъ поводья лошади -- та останавливалась -- и колоннада стволовъ застывала на мѣстѣ; я отдавалъ поводъ -- трогалась лошадь -- и оживалъ, трогался лѣсъ... Тихо въ немъ было, какъ въ храмѣ; сыро, прохладно. Косыя полосы свѣта холстами падали внизъ и золотымъ, пятнистымъ узоромъ парчи ложились на землю. Гортанный крикъ ворона (я, вѣроятно, спугнулъ его) упалъ гдѣ-то надъ лѣсомъ и отозвался въ немъ, словно ударъ колокола...
Да: это былъ храмъ, прототипъ храма.
Величавое чувство приподнятости охватило меня.
Я чаще и чаще задерживалъ лошадь и подолгу стоялъ, слушалъ эту величавую тишину лѣса...
...Вогь оно,-- думалось мнѣ:-- счастье одиночества. "Здѣсь всѣхъ страстей забвенье"... И не здѣсь ли, не въ этомъ ли полномъ отреченіи это всего и всѣхъ, лежитъ и ближайшій конецъ "узла"?..