-- Чего вы, господа? Я -- совершенно серьезно. Извѣстная бутада Наполеона (какъ французъ, онъ любилъ крылатое слово) о томъ, что "Свадьба Фигаро" -- это-де революція въ дѣйствіи,-- она дала тонъ. И нельзя: онъ такъ мыслитъ! У насъ, напримѣръ, блѣднѣли передъ "Анчаромъ" Пушкина и серьезно подумывали -- не началось ли уже?... Да, да! Мало ли въ жизни курьезовъ!-- (Онъ посмотрѣлъ на часы).-- Э-э! часы не стоятъ, однако... И я не такъ счастливъ, чтобы "не наблюдать" ихъ... Пора!-- и онъ всталъ.
Прощаясь съ нимъ, я не утерпѣлъ -- и спросилъ:
-- Ну, а Герценъ? Какъ вы на него смотрите?
-- Герценъ? Вы бьете въ больное мѣсто. Онъ -- огромно уменъ, и... (усмѣхнулся онъ) -- зналъ больше, чѣмъ слѣдуетъ. А прежде всего -- не имѣлъ такта умѣть промолчать, когда это нужно. И это -- большая ошибка. Много знать нельзя: это вредно. Гете, напримѣръ, стоналъ отъ своей учености,-- онъ боялся исправлять свои сочиненія, опасаясь испортить ихъ. Окрыленный разумъ его стѣснялъ и коробилъ наивность его интуицій, тормозя этимъ его творчество... Такъ и здѣсь. Политика -- тоже творчество. Да и жизнь сама -- творчество. И не все, и не всѣмъ надо знать... У насъ вообще не любятъ Герцена. Его отѣняютъ упорнымъ замалчиваніемъ...
-- Я такъ и зналъ!-- вырвалось у Сагана.
-- Да! Но онъ слишкомъ большой и громоздкій -- и его не такъ-то легко спрятать... Русскія правящія сферы рьяно намъ помогали въ этомъ -- и поистинѣ заслужили за это "на чай"...
Онъ засмѣялся и -- вышелъ.
CLXXXIII.
-- Ну, что?-- спросилъ Саганъ.-- Какъ онъ тебѣ показался?
-- Уменъ, остроуменъ; но я -- боюсь его: онъ холоденъ и слишкомъ разсудоченъ...