Въ концѣ мая, Иванъ Родіоновичъ предложилъ мнѣ, послѣ обѣда, проѣхать въ цыганскій таборъ, который стоялъ въ Лобановскомъ лѣсу, верстахъ въ десяти отъ насъ. Ему надо было выбрать тамъ нѣсколько лошадей, въ которыхъ мы очень нуждались, послѣ того, какъ къ посѣву намъ пришлось уступить нѣсколько своихъ "подлѣтковъ" крестьянамъ. Послѣ голодной зимы, многимъ изъ нихъ, проѣвшимъ своихъ лошадей, не на чемъ было пахать,-- и они осаждали насъ просьбами...
Я съ радостью согласился. Меня просто тянула картинность обстановки и жизни этихъ бродячихъ номадовъ,-- хотѣлось прикоснуться къ этой дикой, невѣдомой жизни тряпичныхъ шатровъ, скованныхъ лошадей, гортаннаго говора, характерныхъ лицъ, живописныхъ костюмовъ,-- и все это -- при свѣтѣ и дымѣ курчавыхъ костровъ шумнаго табора...
Проскакавъ въ полчаса это небольшое пространство, я -- на сильно взогрѣтой лошади, которая, отставляя то ту, то другую ногу, горбилась подо мной, чтобы щипать сочную траву лѣса,-- стоялъ въ центрѣ огромнаго табора. Онъ съѣхался съ разныхъ сторонъ въ это условное, излюбленное ими мѣсто -- на опушкѣ стараго лѣса, по которому, широкою лентой, тянулся Муравскій шляхъ,-- и сталъ общимъ станомъ, шатровъ въ пятьдесятъ...
Иванъ Родіоновичъ и молодые цыгане ушли къ табунамъ, а я остался на мѣстѣ. Я жадно смотрѣлъ на эту живую картину, полную красокъ и звуковъ, и вѣяній дикой, невѣдомой воли... Смотрѣлъ -- и не могъ насмотрѣться! Это было такъ необычно и такъ ни на что не похоже, это врывалось такимъ дерзкимъ и неожиданнымъ эпизодомъ въ общій тонъ будничной, сѣренькой жизни, что походило на сонъ или бредъ...
Мнѣ никто не мѣшалъ созерцать. На меня не обращали вниманія, занятые бесѣдой со своими родными, знакомыми, съ которыми только-что встрѣтились. Одни только полуголые и вылитые Словно изъ бронзы цыганята окружали меня, да и то -- интересуясь больше не мной, а моей лошадью, сбруей сѣдла и лакированной кожей моихъ сапоговъ. Они все это зорко осматривали, осторожно ощупывали, касаясь меня, моихъ ногъ и разливая по тѣлу пріятный ознобъ своихъ вкрадчивыхъ пассовъ...
Ярко пылали костры. Оборванные шатры слегка розовѣли, и тѣ же блѣдные блики огня бродили по смуглымъ, характернымъ лицамъ бородатыхъ, морщинистыхъ старцевъ. Заостренные профили костлявыхъ старухъ, подбородки которыхъ тянулись къ носамъ, а носы къ подбородкамъ, придавали имъ видъ вѣдьмъ,-- и онѣ были эффектны и страшны въ своихъ оборванныхъ, пестрыхъ костюмахъ... Молодыя женщины, откровенно обнаживъ свои отвислыя, темныя груди, кормили бронзированныхъ своихъ ребятишекъ, и не обращали на себя вниманія зрителя -- ни своей красотой, которая уже отцвѣла и поблекла, ни живописнымъ своимъ безобразіемъ, какъ ихъ старухи-вѣдьмы. И только молодыя, стройныя дѣвушки, съ гибкими движеніями и молодымъ блескомъ большихъ и черныхъ какъ ночь глазъ, которые полны были нѣги и обѣщали любовь "жарче дня и огня",-- только онѣ, среди этой ветоши, грязи, демоническихъ лицъ и фигуръ, среди этого хаоса тряпичныхъ шатровъ, тянули и звали къ себѣ, какъ скрытыя чары... Онѣ держались особнякомъ. Онѣ лукаво посматривали. Онѣ перешептывались и задорно смѣялись чему-то, сверкая зубами... Ихъ упругія груди дрожали при смѣнѣ; ихъ гибкія, какъ стальныя пружины, молодыя фигуры чувственно зыбились, и очаровывали, и навѣвали знойныя мысли...
Угрюмый лѣсъ (все больше -- старыя, покрытыя лишаями осины) служилъ фономъ этой фантастической картины. Лязгали конскія цѣпи; доносились ржанья и визги дерущихся лошадей, смѣнъ и гортанные крики... Пятна пестрыхъ костюмовъ, заостренныя пирамиды бѣлыхъ, дырявыхъ шатровъ дразнили глаза непривычною гаммою красокъ...
Я слушалъ, смотрѣлъ -- я въ груди у меня что-то дрожало и рвалось наружу... Завидно мнѣ было!
...Вотъ оно (думалось мнѣ) -- одно изъ рѣшеній задачъ! Все ясно, просто и даже красиво. Здѣсь нѣтъ мѣста вопросамъ: "быть или не быть?",-- здѣсь все рѣшено и не нуждается даже въ провѣркѣ. Укралъ или купилъ лошадь, сбылъ ее; выпросилъ въ деревнѣ кусокъ сала (есть и свой),-- и счастливъ! И нѣтъ ни праваго, ни виноватаго, ни слабаго, ни сильнаго. Просто -- коммуна. Всѣ дики, свободны и равны. Имъ даже и революцій не надо. Они -- эпизодъ въ общей жизни народовъ. Они -- вездѣ дома. Ихъ шатеръ -- куполъ неба. И они такъ давно уже живутъ своей обособленной жизнью, что только путемъ кропотливаго анализа ихъ языка удалось установить ихъ далекую родину. Выходцы Индіи, они -- эти изъ бронзы вылитые люди -- принесли къ намъ и этотъ металлъ (коварный намекъ на далекое прошлое!), О, да,-- отъ нихъ и вѣетъ доисторической давностью бронзоваго вѣка. Они и зовутъ себя "Ромъ" -- племя, толпа, человѣкъ. Скудный паспортъ. Кто они? Это -- загадка еще и теперь. Ихъ зналъ еще Геродотъ и звалъ ихъ -- "сигинны". Когда они вышли изъ Индіи (а кто оттуда не вышелъ?)? Никто достовѣрно не знаетъ. И кто они были тамъ -- въ Индіи? Тоже не знаютъ, и относятъ ихъ къ длинному ряду племенъ. Они -- красивая загадка исторіи... Въ Россіи они -- христіане; въ Испаніи и Франціи -- католики; въ Турціи -- магометане. Но это лишь гримъ. Это -- вынужденная обстоятельствами поза. Сами съ собой они -- поклонники сѣдыхъ миѳовъ, въ которыхъ живетъ еще шопотъ невѣдомой дали... Ихъ лицъ и фигуръ коснулся рѣзецъ тысячелѣтій. Ихъ смуглыя руки и ноги -- малы и очень породны. Они -- подлинные аристократы крови. Когда они поютъ и танцуютъ -- мы начинаемъ вдругъ понимать красивую тайну ихъ жизни. Тогда -- насъ осѣняетъ звѣздное небо; насъ окружаетъ просторъ степи; насъ грѣютъ костры лѣса; насъ нѣжатъ гибкія объятія женщины, которая насъ любитъ "жарче дня и огня"...
...Мы пытались такъ жить. Въ мечтѣ, правда... Но и тамъ даже -- мѣщанскій кругозоръ нашей жизни и нашей натуры нашепталъ намъ красивую ложь. Вотъ она --