Мнѣ дали сейчасъ же что-то принять, уложили на диванъ и стали массировать грудь... Елена стояла сбоку меня на колѣняхъ и засучивъ рукава великолѣпныхъ рукъ (цѣловать мнѣ ихъ не позволили), серьезно занялась своимъ докторскимъ дѣломъ. Я чувствовалъ близость моей Вероники, запахъ духовъ ея, ласку прикосновеній: и этотъ гипнозъ равномѣрно бѣгущей руки,-- и мнѣ хорошо было: боль стала стихать -- и я задремалъ...
Когда я очнулся -- Елена сидѣла на полу и плакала...
-- О чемъ ты?-- тревожно спросилъ я, привставъ на диванѣ.
-- О, такъ! пустяки... Я не могу этого видѣть!-- и она указала на слѣдъ моей дуэльной раны.-- Я хотѣла поцѣловать это страшное мѣсто -- и вдругъ поняла, что я не имѣю права на это,-- что это чужое, что этого мѣста должны касаться другія губы,-- и ихъ... (она прижалась ко мнѣ),-- ихъ нѣтъ... она не могла, она не смѣла уѣхать! она должна быть съ тобой!
Я могу уѣхать и быть гдѣ-нибудь близко... Ты пріѣзжалъ бы ко мнѣ. И я сама могу къ ней поѣхать, сказать, упросить ее...-- и она прижималась ко мнѣ и рыдала...
И не скоро я могъ успокоить ее и убѣдить ее въ томъ, что все это совсѣмъ невозможно; что это бы значило только измучить себя и другихъ; что Зина -- скорѣе умретъ чѣмъ вернется назадъ; и что я (при всемъ моемъ уваженіи къ ней и любви),-- я никогда не принялъ бы этой подачки вымоленнаго чувства, да еще -- опираясь на какую-то глупую царапину, о которой смѣшно даже вспомнить...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-----
Въ этотъ пріѣздъ свой къ Еленѣ я почувствовалъ (какъ никогда раньше), что я какъ-то особенно и какъ-то исключительно люблю свою Веронику,-- что безъ нея я не могъ бы себѣ и представить возможности жизни... Она была той женщиной, о которой я мечталъ всю свою жизнь. Я мучительно любилъ Зину и Сашу. Но все это -- было не то...