Я расцѣловалъ эти милые, каріе глазки и, усталый, уснулъ, завернувшись въ плэдъ, подъ шорохъ дождя, который давно ужъ накрапывалъ...
CLXXXVIII.
Вотъ уже два дня, какъ Ариша живетъ у насъ въ хуторѣ...
И Сашѣ, и нянѣ она очень понравилась. Внимательная, аккуратная, она оказалась и очень практичной. Не даромъ же она была за хозяйку мужика-богатея... Ариша оказалась немножко и грамотной: читала печатное и могла записать. Саша съ ней возится цѣлые дни, устраивая ее на новомъ мѣстѣ. Ей дали отдѣльную свѣтлую комнатку, въ одномъ изъ флигелей хутора, уютно обставили ее, снабдили вещами и нужной посудой... И когда я въ нее заглянулъ -- уголокъ Ариши глядѣлъ ужъ жилымъ. Все было чисто и убрано. У иконы горѣла лампадка. Сундукъ былъ прикрытъ чистымъ коврикомъ. Постель сверкала бѣлизной чистыхъ наволочекъ, съ кружевными прошивками. Въ углу, на скамейкѣ, стоялъ самоваръ. На лежанкѣ -- мурлыкала кошка...
Ну, словомъ: это была одна изъ варіацій знакомой картины (и какъ она хороша у Полонскаго!):
У меня ли не жизнь! Чуть заря на стеклѣ
Начинаетъ лучами съ морозомъ играть,
Самоваръ мой кипитъ на дубовомъ столѣ,
И трещитъ моя печь, озаряя въ углѣ,
За цвѣтной занавѣской кровать...