Легче такъ было...
СХС.
Я затихъ и присмирѣлъ только ужъ въ поѣздѣ. Вагонъ -- это клѣтка. Я не могъ его гнать впередъ, понукать и поднять надъ нимъ хлыстъ... Я долженъ былъ умѣть выносить и остановки на станціяхъ и видѣть -- какъ люди ѣдятъ, пьютъ, разговариваютъ, шутятъ, смѣются... И никогда весь драматизмъ полнѣйшей отчужденности и одиночества (и чѣмъ люднѣй -- тѣмъ это было сильнѣй, очевиднѣй),-- никогда я не чувствовалъ это съ такой осязательной ясностью. Ты готовъ себѣ размозжить голову о стѣны вагона? Пожалуйста! А я вотъ -- ѣмъ пирожокъ и разсказываю анекдоты... И я начиналъ ненавидѣть ихъ, этихъ мучителей! И (странно) мнѣ стало легче... Да,-- въ меня вошло что-то другое -- ненависть; и то, что было во мнѣ раньше однимъ и такъ заполняло меня,-- оно потѣснилось, впустивъ къ себѣ это другое... Я жадно всматривался въ эти глупые, жирные лбы, въ эти тусклые глаза, неопрятныя, сальныя лица -- к ненавидѣль.,
-- Ну, слава Богу!-- сказалъ кто-то сзади меня сиплымъ, пропитымъ голосомъ.-- Мы опоздаемъ на 20 минутъ... (щелкнула крышка часовъ),-- и я, значитъ, успѣю здѣсь побѣѣаать до харьковскаго...
И я даже всталъ, чтобъ посмотрѣть на того, кто это сказалъ: мнѣ нужно было видѣть, чтобы знать -- кого ненавидѣть...
Грязный мальчикъ предлагалъ тульскіе пряники...
Жирный, рябой человѣкъ (книгоноша) совалъ мнѣ въ руки Евангеліе...
-- На малороссійскомъ языкѣ...-- соблазнялъ онъ меня...
Кондукторъ и -- рядомъ съ нимъ -- высокій, худой старикъ, съ отвисшими, сѣдыми усами (контролеръ) просили дать имъ билетъ...
Дама, съ потертымъ ридикюлемъ и уродливымъ, желтымъ лицомъ, извинялась и лѣзла зачѣмъ-то къ окну, толкая меня своими худыми колѣнями...