И потомъ, когда я увидѣлъ эту чудную золотую косу въ рукахъ фельдшерицы,-- косу, которую я такъ часто ласкалъ, заплеталъ-и расплеталъ ее, прячась лицомъ въ ея ароматную, нѣжную сѣнь, а нѣтъ -- обвивалъ себѣ ею шею,-- я не выдержалъ и зарыдалъ, какъ ребенокъ...
-- Но, дорогой мой, о чемъ ты? Они вырастутъ! И ты опять будешь ласкать ихъ...-- утѣшала Елена, разглаживая мнѣ вспутанные волосы.-- Видите, какой онъ...-- говорила она, улыбаясь, сквозь слезы...
А я прижималъ къ груди эти отрѣзанные Волосы Вероники, которые, можетъ быть, снова хотѣло украсть это жадное небо...
CXCII.
А теперь...
Какъ странно звучитъ это дребезжащее слово теперь... Обрубленно, коротко, словно оборванная квинта...
Тогда и теперь... Для меня это -- цѣлая эпоха.
Какъ все это было? Необычно и странно, но все-таки было... Должно быть, такъ это всегда и бываетъ? Не знаю. У насъ это было такъ. И я хорошо это помню.
Прежде всего (какъ только началась эта длинная и затяжная борьба со смертью) -- я потерялъ сознаніе времени. Это была какая-то звенящая пустота... Я не отходилъ отъ больной. Я потерялъ способность хотѣть спать, и переживалъ какое-то странное состояніе полубреда...
Одна мысль одно желаніе, одна цѣль -- все это фиксировалось на одномъ: спасти и вырвать больную изъ цѣпкихъ когтей тифа, который казался какимъ-то ползучимъ чудовищемъ, съ цѣпкими лапами, которыя мы, напрягая всѣ силы, старались разжать и вырвать изъ нихъ Елену...