Я вотъ -- опять слышу, какъ глухо стучатъ комья глины по крышкѣ гроба... Вижу эту узкую, глинистую яму, а потомъ -- нагорбленную надъ ней насыпь... И опять меня душатъ рыданія -- и я прижимаю къ груди золотистую косу (а я не разстаюсь съ ней), и мнѣ становится легче. На письменномъ столѣ моемъ сиротливо стоятъ крохотныя туфельки, въ которыхъ ютились когда-то (о, очень недавно!) милыя ножки... И вотъ -- ножки эти ушли, и никогда-никогда не вернутся... Я припадаю лицомъ къ этимъ крохотнымъ туфелькамъ. и онѣ сиротливо молчатъ и ничего не умѣютъ сказать мнѣ...
Да,-- ножки эти ушли...
Пора за ними и мнѣ. Но -- когда?..
Нынче -- ночью. Саша уснетъ. Я уѣду верхомъ въ лѣсъ. И тамъ -- никто не будетъ мѣшать мнѣ... Ариша? Нѣтъ, и она будетъ спать. Тамъ я напишу свои письма -- къ Сагину, Сашѣ и Зинѣ, и -- все будетъ кончено...
Сейчасъ -- только смеркается.
А тогда -- заря будетъ красться по сѣверу...
Хорошо!
И (странно!) мнѣ стало легко, даже весело...
Помню. Я видѣлъ великаго Томазо Сальвини въ Отелло. Такъ вотъ: въ сценѣ, послѣ убійства Дездемоны. когда онъ сидитъ, какъ развалина. и -- едва выталкивая слова -- разсказываетъ о томъ. что онъ утратилъ "жемчужину. дороже всѣхъ сокровищъ".-- взглядъ его случайно наталкивается вдругъ на кинжалъ (онъ лежалъ на столѣ)... Отелло преображается. Выходъ найденъ! И ужъ послѣднія слова своего монолога онъ говоритъ. ставъ во весь ростъ. съ помолодѣвшимъ лицомъ и гордо звенящимъ голосомъ...
И вотъ -- нѣчто подобное переживаю сейчасъ и я. Да.-- я тоже утратилъ "жемчужину. дороже всѣхъ сокровищъ".-- и только держась рукой за дверь желаннаго выхода -- могу быть спокойнымъ, могу мечтать о зарѣ, которая будетъ красться по сѣверу...