Пусть это будетъ моимъ послѣсловіемъ, или (еще лучше) post-scriptum'омъ книги.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, весной, я возвращался изъ Петербурга домой -- въ одну изъ южныхъ русскихъ губерній. Дѣло было въ маѣ. Погода стояла прекрасная, Окна вагона были открыты, и мимо нихъ, безконечной шеренгой, тянулась мелкая поросль хвои... Скучно было. Я не умѣю читать въ вагонѣ -- и отъ нечего дѣлать сталъ разсматривать лица пассажировъ, Ихъ, кстати, было не много. Была тутъ полная, угрюмая дама, съ ридикюлемъ въ рукахъ и массой поклажи вокругъ (помѣщица съ виду); молодая, красивая дѣвушка, которая все суетилась и никакъ не могла поудобнѣй устроиться, хлопотливо перестанавливая, укладывая и оправляя свои, такія же хорошенькія и милыя, какъ и она сама, вещицы проворными, бѣлыми ручками; затѣмъ -- еще двѣ-три невзрачныя и затушеванныя въ свою ординарность фигуры, и -- только. Наискось отъ меня лежали и еще чьи-то вещи (чемоданъ, плэдъ), но пассажира не было. Онъ, вѣроятно, стоялъ въ коридорѣ вагона, у двери, Скучно было. Я опять обратился къ послѣднему ресурсу -- къ окну. И опять -- безконечная, зеленая лента хвои бѣжала, скользила назадъ...
Я утомленно закрылъ глаза, откинулся на спинку дивана и постарался уснуть. Долго прошло такъ. Когда я очнулся (мы замедляли ходъ и подъѣзжали къ какой-то станціи), первое, что бросилось въ глаза мнѣ, это былъ -- пассажиръ... Да! это былъ онъ -- тотъ самый, лицо и внѣшность котораго меня заинтересовали еще на вокзалѣ; и я жалѣлъ, что мы разминулись съ нимъ, размѣщаясь въ вагоны. И вотъ -- случай насъ свелъ-таки: онъ былъ здѣсь. Его-то, судя по вещамъ, я и не досчитывался раньше въ вагонѣ...
Это былъ молодой человѣкъ, лѣтъ подъ тридцать, съ гривастой, красиво-очерченной головой, плечистый, съ высокой львиной грудью, тонкій въ таліи и вообще -- изящно и сильно сложенный. Блѣдное и рѣдко-красивое лицо его было нервно и очень подвижно. Особенно -- ротъ,-- онъ почти не принималъ опредѣленнаго выраженія. И эта быстрая смѣна отраженныхъ отраженныхъ чувству мыслей едва уловимою тѣнью скользя по лицу запиналась и кривилась на этихъ характерныхъ смѣлыхъ губахъ -- "невольно тянуло смотрѣть и читать выраженіи эти... Большіе, сѣрые глаза его были вдyмчивы, иногда какъ бы и разсѣянны; но за этой разсѣянностью (и это чувствовалось сразу) скрывалась постоянная и упорная наклонность мыслить, сосредоточиваться и замыкаться въ себя... Небольшая, заостренная бородка его придавала ему юношескій видъ; а темнорусая грива волнистыхъ волосъ дѣлала лицо его болѣе худощавымъ, болѣе тонкимъ въ чертахъ, болѣе блѣднымъ и изысканнымъ. Бросающаяся въ глаза простота движеній этого человѣка говорила о врожденномъ изяществѣ, а прежде всего -- о томъ, что онъ совсѣмъ-таки не кажетъ себя, а такъ просто -- каковъ, дескать, есть, такимъ и берите...
Одѣтъ онъ былъ просто: въ тонкую батистовую розовую рубаху косоворотку, синіе шаровары, высокіе сапоги, лѣтнее пальто отъ дорогого портного и широкополую фетровую шляпу. Золотая лента пояса, съ серебряной пряжкой и наконечникомъ, свободно опоясывала его гибкую талію. И все это было такъ пригнано и такъ ловко сидѣло на немъ, что онъ казался наряднымъ. Онъ много курилъ и -- разсѣянно глядя въ окно -- то напѣвалъ что-то тихо (за шумомъ вагона мнѣ было не слышно), то,-- видимо, забывая, что онъ не одинъ,-- декламировалъ, и... вдругъ обрывалъ, кривилъ губы, мѣнялъ позу, и опять -- курилъ, смотрѣлъ въ окно, а не много спустя и опять забывался -- и что-то мурлыкалъ...
Разныя бываютъ встрѣчи. Иныя плывутъ мимо васъ, едва лишь касаясь и почти не затрагивая вашего вниманія, и вы -- много, если обмѣняетесь размѣннымъ взглядомъ съ этимъ, случайно столкнувшимся съ вами субъектомъ, затѣмъ, чтобы тотчасъ о немъ и забыть. Иныя встрѣчи затрагиваютъ васъ глубже, серьезнѣй,-- и вы нѣкоторое время (иной разъ -- и долго) все еще остаетесь подъ обаяніемъ этого взгляда, фигуры, лица, голоса, жеста... Вамъ, словно бы, нужно все это. Зачѣмъ? Вы не скажете. Такъ просто -- тянетъ васъ, нужно вамъ это... Но и есть и такія встрѣчи, которыя вызываютъ у васъ опредѣленно и ясно выраженныя чувства и отношенія,-- и вы разстаетесь врагомъ или другомъ съ этимъ, вамъ незнакомымъ, чужимъ человѣкомъ, не зная ни кто онъ, ни что онъ собой представляетъ. И есть, наконецъ, встрѣчи, которыя будятъ у васъ такую сложную массу мыслей и чувствъ, и такъ сразу и вдругъ полонятъ васъ, такъ властно входятъ въ святыя-святыхъ вашей скрытой, интимной жизни, что вы поражаетесь, вы растерянно ищите причину такого явленія, и если вы мистикъ -- вы склонны назвать эту встрѣчу фатальной...
Я, слава Богу не мистикъ -- и потому, волей-неволей (не располагая фондами изъ "потусторонняго міра") старался понять и доискаться причины этой -- изъ ряда вонъ выходящей -- силы обаятельности этого человѣка, который такъ неудержимо тянулъ къ себѣ...
...Кто онъ? Куда онъ ѣдетъ и гдѣ онъ живетъ? Есть ли семья у него? женщина, которую онъ любитъ? какая она? какъ говоритъ съ нею онъ? И о чемъ это онъ мечтаетъ и думаетъ? Что любитъ и что ненавидитъ онъ? Къ чему онъ стремится? Отчего такъ болѣзненно и блѣдно лицо его? И отчего порой такъ страдальчески кривятся эти красивыя, смѣлыя губы?...
И длинная вереница вопросовъ вставала во мнѣ и смѣнялась другими... И (странно!) мнѣ все хотѣлось думать, что внутренній міръ этого человѣка настроенъ съ моимъ въ унисонъ, и что будь мы знакомы -- мы могли бы сойтись съ нимъ и стать даже друзьями. И вмѣстѣ съ тѣмъ (что особенно меня поражало и тогда, и потомъ) -- я не могъ начать говорить съ нимъ: мнѣ, словно, что-то мѣшало... Я даже старался не дать замѣтить ему, что я напряженно слѣжу и наблюдаю за нимъ,-- и всякій разъ, когда мы съ нимъ встрѣчались глазами, я дѣланно-равнодушно отворачивался и смотрѣлъ въ окно вагона, который, громыхая, стуча и отбивая колесами двойной, перемежающійся ритмъ, уносился все дальше и дальше впередъ...