Толпой угрюмою и скоро позабытой.
Надъ міромъ мы пройдемъ безъ шума и слѣда,
Не бросивши вѣкамъ ни мысли плодовитой.
Ни геніемъ начатаго труда...
Зина вдругъ засмѣялась -- вскочила, бросилась къ брату и, съ силой обнявъ его. стала тормошить:
-- О гдѣ это ты научился быть такимъ шулеромъ? Ну, признайся же, вѣдь, передернулъ же ты, а?-- не унималась она...
Костычовъ сперва щетинился, а потомъ не выдержалъ -- и засмѣялся... И потомъ -- сразу -- бесѣда наша стала мирной спокойной. Выходка Зины сломила ту суховатую приподнятость тона брата, которая придавала словамъ его какую-то педантичную законченность и опредѣленность. Это утомляло. "Зина дала другой тонъ... До этого Костычовъ "трактовалъ", теперь же -- онъ просто пріятельски и по-домашнему дѣлился мыслями... Это довлѣло остановкѣ -- и мы сразу почувствовали это. Мы даже вздохнули свободнѣй. И Зина, глядя на насъ, улыбалась лукаво: вотъ, дескать, какъ это просто -- сидимъ и толкуемъ... Костычовъ,-- чутьемъ понимая лукавое настроеніе врага,-- добродушно усмѣхался въ усы... Онъ не закипалъ уже, былъ сдержанъ, и -- только слегка иронизируя -- продолжалъ дѣлать обѣщанную мнѣ характеристику Абашева...
Зина сидѣла напротивъ, слyшала, и (я не разъ замѣчалъ это) пытливый: взглядъ ея, нѣтъ-нѣтъ, и вперялся въ меня, наблюдая за мной и приглядываясь. Я не мѣшалъ ей. Я слушалъ брата. И наболѣлый интересъ, съ которымъ онъ, видимо, и самъ относился къ Абашеву, хотя и не любилъ его,-- интересъ, которымъ было пропитано каждое слово его,-- дѣлалъ то, что онъ, рисуя Абашева, попyтно, рисовалъ и себя; и даже -- больше себя, чѣмъ Абашева... Образъ послѣдняго мнѣ все рисовался неясно и смутно. И мнѣ хотѣлось думать, что если кто и смогъ бы вызвать его, такъ не братъ, а -- сестра,-- она, эта блѣднолицая и темноглазая дѣвушка, у которой (похоже на это) были, а можетъ быть и теперь существуютъ, какія-то сложныя отношенія съ этимъ человѣкомъ... И дальше. Мнѣ все казалось, что Зина щадитъ словно брата (но -- въ чемъ же?), не даромъ же она такъ капризно сторонится нашей бесѣды. Вѣдь она (это ясно) совсѣмъ не согласна ни съ тою окраской, ни съ тѣмъ колоритомъ, въ которыхъ Абашевъ выходитъ изъ рукъ Костычова; и въ то же время сидитъ и -- ни слова... Правда, она оппонируетъ молча -- и этимъ смѣющимся взглядомъ, и этимъ характернымъ, гордымъ, лукаво-трепещущимъ ртомъ...
...Да, да,-- я не согласна съ братомъ. Иначе смотрю я. Но -- какъ -- не скажу вамъ. Вамъ это кажется страннымъ? Пускай...-- такъ говорили, казалось, эти гордо сомкнутыя губы. И, волей-неволей, приходилось довольствоваться тѣмъ, что давалъ Костычовъ.
Вотъ что узналъ я.