Мы остались одни.
Костычовъ, какъ-то сразу, затихъ... посидѣлъ, походилъ по комнатѣ, посмотрѣлъ на меня вопросительно, и -- спросилъ:
-- Слушай, ты пьешь?
-- Нѣтъ,-- удивился я.
-- Я -- тоже. Но, знаешь, выпьемъ сегодня... Мнѣ бы хотѣлось съ тобой поболтать по-душѣ,-- усмѣхнулся онъ криво.-- Но я, знаешь, застѣнчивъ... и -- такъ не сумѣю...
-- Пожалуйста! Но -- что же, однако, мы станемъ пить?
-- Что? Да,-- усмѣхнулся онъ,-- для насъ, профановъ въ бутылкѣ, это -- вопросъ и серьезный. А вотъ что (возьмемъ быка за рога!) -- шампанское...
Онъ всталъ и позвонилъ.
Немного спустя, мы отдѣли у круглаго столика -- какъ-разъ напротивъ балкона -- и пили шампанское. Кусочки льда мелодично, пѣвуче звенѣли въ холодныхъ, вспотѣвшихъ стаканахъ...
Костычовъ жадно пилъ, торопясь, вѣроятно, взвинтить себя и сдѣлать способнымъ "болтать по душѣ"... И я съ болью въ сердцѣ смотрѣлъ на эту кудлатую, понурую голову. на эти широкія, немного сутулыя плечи, нервная дрожь которыхъ, въ связи съ этими взглядами (всегда -- изподтишка, всегда -- изподлобья), говорили о чемъ-то скрытомъ, больномъ и замолченнымъ. И нетрудно было понять -- почему не любилъ, избѣгалъ и почти боялся этотъ человѣкъ Абашева, бесѣды съ которымъ (онъ самъ признавалъ это) всегда заставляли страдать его "и бередили раны"... Значитъ, были же и эти, послѣднія. Но ихъ почему-то хотѣли спрятать, затаить отъ всѣхъ и замолчать... И даже и сейчасъ вотъ -- человѣкъ этотъ спѣшилъ ужъ вернуться назадъ и -- оговорился: