-- Костычовъ! Зина!
Та вздрогнула. Костычовъ быстро вскочилъ, уронилъ стулъ -- и тотъ покатился ко мнѣ по ступенямъ...
Минуту спустя, мы ужъ сидѣли за чаемъ.
И (странно!) я сразу почувствовалъ, что... что-то случилось, недоброе... Лица ихъ улыбались мнѣ ласково,-- и я видѣлъ, что и братъ, и сестра были искренно рады... Правда, Костычовъ былъ все тотъ же понурый и замкнутый; и Зина казалась слегка исхудавшей, и лицо у нея стало болѣе блѣднымъ, и губы... (да, да,-- я на нихъ и прочелъ, что не все-то здѣсь ладно),:-- онѣ были молоды, свѣжи, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, холодны, строги и о чемъ-то молчали... О- чемъ же?..
Стало темно. Тихая волна воздуха слабо колебала бѣлую парусину террасы. Кто-то внесъ лампу. Тѣни ночи отошли и сгустились кругомъ... Разбросанный и безпорядочно торопливый разговоръ нашъ сталъ обрываться и обѣщалъ, вотъ-вотъ, перейти въ спокойную и связную бесѣду...
-- А знаете...-- сказала вдругъ Зина, какимъ-то особеннымъ звенящимъ голосомъ... (Вотъ оно!-- встрепенулся я) -- Абашевъ... Вы помните? Онъ -- застрѣлился...
По блѣдному липу Зины быстро скользнула едва примѣтная судорга...
-- Да,-- и блажь, и капризъ, и потребность играть нервами -- все это кончилось этимъ...
-- Зина,-- тихо сказалъ Кюстычовъ:-- послушай вѣдь это-жъ жестоко.
Ты знаешь что я не любилъ и не люблю Абашева. Но я, говоря такъ, и раньше... Ты помнишь?-- обернулся ко мнѣ, онъ -- тамъ -- въ номерѣ?