Взгляды, такъ жадно, такъ робко ловимые,
Первыя встрѣчи, послѣднія встрѣчи,
Тихаго голоса звуки любимые...
Такъ говорили слова пѣсни; такъ говорилъ бархатистый голосъ Зины; такъ рокотала гитара... И эти слова, этотъ голосу этотъ перезвонъ и рокотъ струнъ -- сливались и, словно змѣйки, ползли, извивались ознобомъ по тѣлу и впивались мнѣ въ грудь...
И когда послѣдняя фраза романса pастаяла, Костычовъ, задыхаясь и не глядя на Зину, сказалъ:
-- Еще...
И опять зарокотала гитара, и опять изъ красиво раскрытаго рта Зины полился этотъ бархатный голосъ, который ласкалъ, нѣжилъ и мучилъ...
-- Ну, прочь огонь!-- сказала она.-- Теперь -- впотьмахъ и -- послѣднюю...
Я не разслышалъ, что она, торопясь и путаясь въ фразѣ, сказала брату... Лампа и свѣчи были погашены. Стало темно. Вкрадчиво и тихо заговорилъ о чемъ-то рояль... Зарница вспыхнула -- и на мигъ озарила фіолетовымъ свѣтомъ рояль, Костычова (но -- смутно, неясно), и -- стройную, бѣлѣющуюся фигуру Зины, которая вся такъ и метнулась въ глаза мнѣ... И потомъ -- когда она пѣла -- не разъ выступала изъ мрака эта картина...
Нервы мои были напряжены до крайности...