Полюбивъ тебя, я махнулъ рукой;
Очертилъ свою буйну голову...
-- Будетъ пока: устала...-- тихо сказала Зина -- и сѣла, и -- снова вдругъ встала: она вся трепетала, и ей надо было двигаться, чтобы успокоить себя, дать выходъ нервному напряженію которыми казалось насквозь было пропитанно ея гибкое, стройное тѣло...
-- Ну-да: ты отдохну "войди въ берега" (усмѣхнулся онъ),-- а я пока проиграю, намну себѣ руку,-- сказалъ Костычовъ и, взявъ гитару, сталъ строить ее...
Дрожащая, плачущая и на что-то, словно, жалующаяся нотка камеpтона, казалось вонзалась и входила въ деку гитары... Взявъ нѣсколько мелодичныхъ, пѣвучихъ аккордовъ, Костычовъ придвинулъ пюпитръ, уложилъ, торопясь, ноты и -- заигралъ...
Не помню я -- гдѣ и когда, но я слышалъ эту мелодію. То -- былъ тургеневскій романсъ "Утро туманное". Рѣдко вообще бываетъ такъ, что мотивъ весь цѣликомъ совпадаетъ и льнетъ къ тексту гармонируя съ колоритомъ и смысломъ положенныхъ на музыку словъ. Обыкновенно -- одно другому или прямо не соотвѣтствуетъ или давитъ одно другое и получается: плохая музыка -- чудныя слова, плохія слова -- чудная музыка. И вотъ именно этого здѣсь и не было: одно дополняло другое. Грустью, болью пережитаго звучали слова; и тѣмъ же мучилась тѣмъ же рыдала и музыка...
Дрожащіе пальцы Костычова, увѣpeнно, смѣло, ползли, извивались по темному грифу -- и рокочущая, вся кружевная мелодія роптала и плакала...
Зина рванулась къ гитарѣ (ее увлекали эти звуки),-- и вся отдалась пѣснѣ. Я -- очарованный -- замеръ въ глухой, жадной мольбѣ къ этимъ сyдорожно-давящимъ, сосущимъ грудь звукамъ: еще! еще! лучше! сильнѣй!.. Я не спускалъ глазъ съ этой группы -- играющаго брата, поющей сестры, залитыхъ мягкимъ свѣтомъ лампы, окутанной палевымъ абажуромъ,-- она, эта группа, была такъ прекрасна... Онъ (я не узнавалъ Костычова), мертвенно-блѣдный, осѣненный кудлатой, черной шапкой волосъ, изъ-подъ которыхъ ножами сверкали раскаленные страстью глаза,-- весь отдался гитарѣ, весь ушелъ въ эту узловатую, цѣпкую руку, которая трепетно-жадно ползла и ходила по грифу... Она -- въ бѣломъ платьѣ своемъ, и сама вся -- блѣднолицая, бѣлорукая -- казалась мнѣ мраморомъ... Но мраморъ этотъ живой былъ -- весь гибкій, трепещущій, озаренный знойнымъ взглядомъ большихъ, черныхъ глазъ...
Стономъ, болью, молитвой и нѣгой рыдала мелодія:--
Вспомнишь обильныя, страстныя рѣчи,