Зина спѣла еще двѣ-три вещи (не помню -- какія), и Костычовъ, лицо котораго было блѣдно, а глаза такъ и сверкали, вдругъ заспѣшилъ и засуетился:
-- Зина, милая, знаешь -- ту? помнишь?-- и рояль, подъ его руками началъ выбрасывать шальные по своей безшабашной удали и разгулу аккорды...
Зина вызывающе вскинула голову и -- вся встрепенувшись -- речитативомъ обратилась къ кому-то:
Ты не спрашивай, не распытывай,
Умомъ-разумомъ не раскидывай...
Какъ люблю тебя, почему люблю,
И за что люблю, и на долго-ли?..
Жгучей, суровой страстью горѣли глаза Зины -- стройной, темноволосой, высокой (она, словно выросла). И я, замирая, охваченный въ ледяныя объятія восторга, содрогаясь весь, слушалъ ее... Бравурный мотивъ затихъ и смирился въ срединѣ, и снова, въ концѣ, вдругъ выросъ и разлился во всей своей сумашедшей удали:
Полюбивъ тебя, я не спрашивалъ,
Не разгадывалъ, не распытывалъ;