То былъ некрасовскій романсъ "Прости, не помни дней паденья"... Зина пѣла меццо-сопрано. И не знаю я, пpаво, какъ бы это выглядѣло въ большомъ концертномъ залѣ, но здѣсь (сравнительно -- въ довольно большой и высокой комнатѣ) голосъ ея звучалъ юной силой и мощью... Бархатистыя контральтовыя нотки ласкали и мучили, и дрожью впивались мнѣ въ сердце... Лицо Зины вначалѣ было спокойно, но блѣдно; полузакрытые глаза ея мягко мерцали: восторгъ еще не касался артистки; но со второго куплета голосъ ея вдругъ окрѣпъ и зазвучалъ жгучей страстью -- а по лицу прозмѣился, какъ судорога, трепетъ...
Романсъ оборвался. И pояль, какъ набѣгающія волны, волнyясь, договорилъ рокочущими и постепенно стихающими аккордами то, о чемъ говорили пропѣтая фразы...
-- Вамъ не скучно?-- улыбнулась мнѣ Зина.
Не помню -- въ какихъ выраженіяхъ я говорилъ ей о прелести ея голоса, объ удовольствіи и наслажденіи слушать его... Зина слегка усмѣхнулась. А у Костычова горѣли глаза...
-- А! я говорилъ... Она загубила себя! Ей и бросать, то-то, было! Ну, да все, видно, къ лучшему...-- вдругъ оборвалъ онъ.-- Что будемъ дальше?
-- А -- вотъ...-- и Зина смѣнила ноты.
Это былъ чудный романсъ, на слова Пушкина:
Не пой, красавица, при мнѣ
Ты пѣсни Грузіи печальной...
Рыдающая мелодія властно уносила туда -- къ "дальнему берегу", въ невѣдомую "степь" -- къ "чертамъ далекой, бѣдной дѣвы"...