А сбоку, у ногъ, на коврѣ -- та же Саша...
-- Я не прощу ему этой картины!-- хрипло сказалъ Костычовъ -- и глухо закашлялъ:-- И вотъ, посмотри,-- письмо къ ней. Въ крови все... Вотъ -- только и видно...-- и онъ протянулъ мнѣ липкій, пропитанный кровью листокъ письма, и указалъ., и прочелъ самъ:-- "... простите и будьте счастливы, Саша. Вы -- не я; вы -- добрая; вы сумѣете жить. Абашевъ". Письмо это лежало сбоку -- здѣсь. Она, вѣроятно, нашла его ночью, прочла -- и вотъ... Эта кровь на немъ. Я, лично, не способенъ, не въ силахъ простить ему это...
Я снова взглянулъ на картину,-- молодое, счастливое личико женщины радостно улыбалось, лукаво смотря съ полотна. Я покосился на трупъ,-- та же женщина, холодная, мертвая, лежала, застывъ въ своей позѣ, и строго, упорно смотрѣла куда-то... И мнѣ все казалось, что та (съ полотна), живая, счастливая, смотритъ на эту -- холодную, мертвую -- и не видитъ ее... И вотъ -- тутъ же, близко, внизу, жизнерадостный взглядъ ея вдругъ преломлялся и холодно, строго вперялся во что-то, минуя насъ, комнату и эту картину счастливой, смѣющейся женщины...
Я вышелъ изъ комнаты, и -- не помню какъ -- очутился сперва на балконѣ, а потомъ -- среди темной, тѣнистой аллеи. Липы тихо вверху шелестѣли; и волны ихъ вкрадчиваго ропота тихо катились надъ садомъ,-- онѣ зарождались съ окраинъ, росли, приближались, шелестѣли вверху, и опять отливали... Я вышелъ на чистое мѣсто -- у пруда. Вода не шелохнулась. Гибко склонялся тростникъ надъ водой. Тихо было. Раскинутая синева неба въ одномъ только мѣстѣ пятнала себя бѣлымъ облачкомъ, которое быстро скользило и таяло, и ужъ сквозило все, и становилось совсѣмъ паутиной, волокна которой ползли, отдалялись и -- тая -- сливались съ лазурью...
-- А, ты здѣсь...-- послышалось сзади -- и подъ ажурной сѣткой свѣта и тѣни, бросаемой сверху листвой, показалась фигура Костычова. Онъ подошелъ ко мнѣ и сѣлъ на скамью.-- Да, здѣсь хорошо,-- согласился онъ.-- Вотъ такъ и сидѣлъ бы, смотрѣлъ бы, слушалъ -- я только. И все бы прочь, мимо...
И что-то особенное, непривычно-открытое и искренное прозвучало въ этихъ словахъ. Я обернулся -- и въ первый разъ за все это утро всмотрѣлся въ лицо Костычова. Оно было желто и такое вдругъ похудѣвшее, потерянное, жалкое. Онъ, видимо, сильно страдалъ...
-- Слушай, уѣдемъ отсюда...
-- Нѣтъ, отчего же? Пускай...-- довѣрчиво усмѣхнулся онъ, какъ бы сказавъ этимъ: да -- я страдаю; и, видишь, не прячусь.-- Знаешь, меня подавила и растоптала эта смерть. Абашевъ -- не то. Тамъ и гордость была, и протестъ, и логика, и -- очень возможно -- и поза... А здѣсь (я, вѣдь, зналъ ее) ничего этого не было, и быть не могло. Здѣсь -- просто любили. Только. Абашевъ кончилъ трагически, и -- стань разбираться -- былъ очень несчастенъ. А между тѣмъ -- я бъ съ нимъ помѣнялся! Да -- я бъ помѣнялся... Вѣдь, собственно говоря, минуя его душевную драму, которая сломила его (я не знаю ее), и которая, конечно, не монополія его,-- ему тепло было жить на свѣтѣ. Его любили. Зина вонъ, Саша... (Онъ вздохнулъ).-- Да -- онъ былъ счастливъ. Знаешь, всякая женщина имѣетъ свою... музыкальность, свой ароматъ. Зина вонъ -- она похожа на ландышъ: она такая красивая, нѣжная, хрупкая; она -- чаруетъ; она способа любить и можетъ дать жгучее счастье... Да,-- но все это не это! она можетъ быть другомъ милой женой; но не можетъ быть нянькой и матерью любимаго человѣка. А я вотъ, видишь ли, хочу почему-то видѣть въ женѣ и мать... А такой и была Саша. Вѣдь, ты понимаешь, что я хочу этимъ сказать?
-- Пока -- не совсѣмъ.
-- Да? Видишь ли, Зины любятъ и хороню любятъ; но все-таки (и это легко доказать) эгоистически любятъ,-- онѣ въ другомъ любятъ самихъ себя, то-есть -- свое личное счастье. И это законно, конечно. Культурный человѣкъ иначе и любить не можетъ. Куда же ему дѣвать свое "я"? Ну, а Саши -- тѣ просто любятъ; любятъ, себя забывая. Абашевъ вонъ -- взялъ не Зину, а Сашу. Онъ не выбиралъ, конечно, изъ нихъ; и потянулся къ Сашѣ, послѣ того, какъ ушелъ отъ Зины. Но, все-таки: тамъ -- ушелъ, а здѣсь -- потянулся... И я его понимаю. У насъ съ нимъ, конечно, не тѣ углы зрѣнія (мы съ нимъ разные люди); и -- очень возможно -- ему рисовалось все это не такъ. Но, знаешь, и я поступилъ бы, какъ онъ. Тамъ вотъ -- ландышъ; а здѣсь -- просто-напросто лѣсной чистый воздухъ -- и имъ не надышишься... Я (мнѣ не везетъ),-- я никогда не найду своей Саши! Я вонъ -- смотрѣлъ издали на чужую Сашу, и любовался ею, и -- какъ это ни странно -- я отдыхалъ на этой фигурѣ. Она вонъ лежитъ съ перерѣзаннымъ горломъ... и -- я не умѣю повѣрить: въ меня этотъ фактъ не укладывается... Саша и -- мертвая...