Мы быстро скатились въ лощину; проѣхали гулко по мостику; снова поднялись по взлобку -- и, гладкимъ, широкимъ прогономъ, подъ тѣнью ракитъ, тополей и березъ, направились къ дому. Миновавъ одну и другую постройку, мы на полныхъ рысяхъ вкатили на чистый дворъ красивой барской усадьбы...
Съ тѣмъ особеннымъ чувствомъ почтенія и ужаса, съ которымъ входятъ въ домъ, гдѣ, вотъ-вотъ (нынче-вчера), случилось несчастье, гдѣ обитаетъ смерть, въ лицѣ молчаливаго и важно-спокойнаго трупа,-- взошелъ я по ступенямъ крыльца, и дальше -- неувѣренно шагалъ по незнакомымъ мнѣ комнатамъ, вслѣдъ за Костычовымъ, который, видимо, торопился добраться -- и почти убѣгалъ отъ меня...
Волненіе, охватившее меня, и сложное чувство боязни -- обидѣть, быть не въ должной мѣрѣ почтительнымъ къ этому, гдѣ-то здѣсь, близко скрытому мертвецу,-- все это мѣшало мнѣ осмотрѣться, одуматься, и городило все окружающее. Я смутно сознавалъ себя гдѣ-то въ высокихъ, просторныхъ комнатахъ; въ присутствіи двухъ-трехъ незнакомыхъ мнѣ личностей; торопливо шагающимъ за Костычовымъ, широкую спину котораго я боялся потерять изъ вида. Я видѣлъ, мелькомъ, обстановку комнатъ: рояль, цвѣты у оконъ, красивую мебель, коверъ; слышалъ, какъ кто-то прошелъ -- стукнулъ дверью, и какъ кто-то голоситъ -- длинно, тягуче... Такъ убиваются -- плачутъ крестьянки. Я только подумалъ: "это -- няня Никитична"...-- и шелъ дальше. И вотъ -- я сразу почувствовалъ, что тамъ, за этой дверью, въ слѣдующей комнатѣ, скрыто то, что я боюсь оскорбить, передъ чѣмъ я хочу быть почтительнымъ,-- то, что недавно (вчера еще), вслѣдъ за другими, я звалъ -- "Саша"...
Я уперся и не пошелъ дальше, Я боязливо отвелъ глаза отъ двери, которая мягко отворилась и -- приняла Костычова...
Минуту -- а, можетъ быть, и часъ спустя (я потерялъ сознаніе времени), дверь отзынулась -- и оттуда послышался голосъ Костычова:
-- Иди же, иди... Все кончено!
Я шагнулъ въ эту страшную комнату -- и сразу увидѣлъ -- пришелъ въ себя -- состояніе полусна вдругъ прошло -- и мнѣ стало жалко, до боли, до слезъ...
Въ высокой, просторной и свѣтлой комнатѣ, на мягкомъ коврѣ, лежала навзничь бѣлая, стройная фигура рѣдко-красивой женщины. Тонкая рубаха мелко драпировала ея гибко-положенное тѣло. Откинутая голова ея покоилась на вспутанной, подмятой гривѣ русыхъ, курчавыхъ волосъ. Большіе глаза ея были широко открыты и неподвижно, упорно смотрѣли вверхъ -- словно старались всмотрѣться во что-то... Босыя ноги, открытыя плечи и руки были прекрасны, молоды и сверкали своей бѣлизной. Но -- зачѣмъ эта кровь? Кровь на лицѣ, на груди, на плечахъ... Зачѣмъ эта страшно-зіявшая рана на горлѣ?..
Я вздрогнулъ -- и едва удержался, чтобы не крикнуть...
Она -- эта мертвая красавица -- смотрѣла на меня со стѣны, улыбаясь задорно, немножко лукаво и счастливо... То -- была большая, почти въ натуральную величину, картина масляными красками, въ темной, массивной рамѣ. Саша, въ бѣлой рубахѣ и нѣжно-розовой, до колѣнъ подобранной юбкѣ, стояла на мокрыхъ мосткахъ и -- только-что, видимо, бросивъ стирать -- отдыхала. Коса изогнулась у ней на плечѣ. И красавица-прачка, казалось, была готова вотъ-вотъ засмѣяться, вотъ-вотъ измѣнить свою позу...