Длинно и скучно прошелъ день.
Утромъ слѣдующаго дня, за чаемъ, я сослался на что-то -- и объявилъ. что завтра я ѣду. Братъ и сестра молчали. Зина только вздохнула -- и вышла.
Костычовъ (я видѣлъ) хотѣлъ говорить -- и все не рѣшался...
-- Намъ фразъ, вѣдь, не надо -- да?-- началъ онъ -- и задергалъ плечомъ.-- Ты знаешь, конечно, что намъ всячески жаль тебя; и все-таки -- я не держу тебя. Зачѣмъ? Мы соскочили съ рельсъ, и -- знаю -- представляемъ пока безотрадное зрѣлище. Знаю, знаю,-- перебилъ онъ меня,-- что хочешь сказать ты... Но -- зачѣмъ? Мы не дѣти. Мы знаемъ, что скверно; и вѣримъ въ то, что это "скверно" -- вопросъ времени (а то -- извѣстно -- врачуетъ все). Вѣримъ, а это -- главное. Нужно только одно: чтобъ у человѣка пульсировала эта потребность вѣрить -- и онъ застрахованъ. Онъ будетъ жить. И мы... мы -- обмогнемъ наше горе. И если что и пугаетъ меня, такъ это -- Зина. Она малокровная, нервная -- и ей не даромъ даются такія переживанія. Вотъ. Только. А я -- я человѣкъ терпкій: снесу...
И жутко было смотрѣть на этого "терпкаго" человѣка, который былъ желтъ, какъ лимонъ, и успѣлъ исхудать и постарѣть за эти нѣсколько дней...
-- Я рѣшилъ такъ,-- говорилъ онъ, немного спустя.-- На Кавказъ съ Зиной уѣдетъ. Тамъ я и пристроюсь. Мнѣ какъ-то писали объ этомъ. Знакомые есть тамъ... Такъ вотъ: завтра у насъ санитарный съѣздъ. Я выѣду на ночь (надо кой съ кѣмъ повидаться),-- и отпускъ возьму ли, въ отставку подамъ ли -- не знаю ужъ, какъ тамъ... И снимемся съ мѣста. Это встряхнетъ насъ...
И онъ ушелъ собираться.
------
Я ѣхалъ завтра утромъ, и -- провожая Костычова на станцію -- прощался совсѣмъ съ нимъ.
Тарантасъ стоялъ у крыльца. А мы все еще медлили...