-- Да, не бросайте меня... И потомъ: это особенно не затруднитъ васъ. Три части переписаны на машинѣ. Одна только -- четвертая... Но и та -- написана четко...-- говорила мнѣ Зина, передавая эти тетради...
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Въ тотъ же вечеръ я и присѣлъ за эти записки...
Я читалъ всю ночь напролетъ,-- и совсѣмъ уже стало свѣтло, когда я закончилъ эти тетрадки...
...Такъ вотъ оно -- что ломало грудь и сверлило мозгъ этого человѣка!-- невольно вздохнулъ я, открывая окно, въ которое давно уже глядѣла "во мракѣ рожденная Эосъ"... Да,-- свѣтомъ этой далекой, красивой и нами забытой эллинской правды Абашевъ пытался прогнать густую т& #1123;мъ вѣка сего, которая выползла когда-то изъ складокъ плаща Іудея, "нашептавшаго намъ страшную религію", разжавшую мощную руку римлянина и отравившую "трупнымъ ядомъ" потомковъ его... О, да,-- даже и величавая голова олимпійца Гете,-- даже и она таила въ себѣ мракъ этой тѣни, которая низводила порой и его голосъ до "визгливаго шопота кастрата"... И невольно тянуло назадъ -- къ далекому прошлому легенды и миѳа, и хотѣлось "заглянуть" въ лицо Люцифера, который "не аплодировалъ Небу", и сорвать маску предателя съ лица Іуды,-- чтобы востановить "геніальный намекъ" недосказанной правды, не дослушавъ которую, мы закутали наше слово въ плащъ блѣднолицаго принца (и оно -- запуталось тамъ), а наше дѣло прикрыли шеломомъ Мамбрена, то-есть, мѣднымъ тазомъ цырульника... Такъ мыслилъ Абашевъ.
Красивая исповѣдь этого человѣка потрясала меня...
Большая, сложная и стонущая душа этого человѣка несла въ себѣ отрицательное отношеніе къ жизни. Т ѣнь, выползшая изъ зіяющихъ гробовъ Азіи,-- она гнела его мозгъ. И умница Плющикъ поняла это сразу...
...Да,-- Сагинъ правъ (вспомнилось мнѣ),-- не съ Зиной, а съ ней, съ Плющикъ, могъ бы быть относительно счастливъ Абашевъ. Та понимала и знала -- съ кѣмъ ее столкнула судьба...
И мнѣ мучительно хотѣлось видѣть-лицо этого "безкрылаго ангела", который такъ бережливо охранялъ эту мятущуюся душу моралиста-эстета, съ глазами Эллина и бурной душой "алчущаго и жаждущаго правды"...
...Бѣдная Зина! Она боится отвѣтственности. Ее коробитъ роль наивной Наташи Ласунской, которая "тянула къ вѣнцу Рудина"... Ей не хочется быть и въ шокирующемъ ее обществѣ Луши и Хрести, которыя тоже ушли... Правда: уста ихъ "прилипли" къ устамъ какихъ-то тамъ Смердяковыхъ Дорошиныхъ... Но ушли и онѣ! Ее опередила и Эосъ которая, "не смѣла не простить" (но она вотъ -- "не смѣла" остаться и жить!-- невольно вздохнулъ я),-- не говоря уже о той, съ "волосами Вероники", которая стояла ближе всѣхъ къ дулѣ этого поэта-философа...